— Совершенно верно. — Я предварительно написал послание, представившись старым другом Лизл, писателем, который интересуется Берлином предвоенных лет. И уж поскольку собирался в ее края, то спрашивал, не позволит ли фрау Инге навестить ее. Может быть, она поделится со мной какими-нибудь воспоминаниями. Ответа на письмо я не получил. Вероятно, они надеялись, что я так и не покажусь.
— Разрешите взять ваш плащ. Заходите в дом. Сегодня так холодно. Обычно в это время года мы едим на свежем воздухе. — Ногти у нее были коротко подстрижены и ухожены, но кожа на руках покраснела, что говорило об обилии работы по дому. Довольно дорогие наручные часики, браслеты, несколько золотых колец, но обручального кольца нет.
Пока она с растущей благожелательностью приглядывалась к нам, я пробормотал несколько банальностей, что, мол, зимы становятся холоднее с каждым годом. Значит, есть и дочь. Она ничем не походила на Лизл, но я припомнил фотографию ее матери в большой шляпе и длинном платье с рукавами-буфами: Ингрид тоже была крупной женщиной, в бабушку.
— Как поживает ваша мама? — спросил я, когда Глория воспользовалась возможностью осмотреть себя в большом зеркале прихожей и пригладить волосы.
— Она то встает, то снова ложится, мистер Сэмсон. Сегодня один из ее лучших дней. Но я должна попросить вас не утомлять маму, она быстро устает.
— О, конечно.
Мы оказались в просторной гостиной. Несколько больших батарей обеспечивали в ней тепло, несмотря на широкие окна, — из них открывался вид на лужайку перед домом. Пол был покрыт красной плиткой, что обычно для этих мест; там и сям лежали потертые коврики. На стене висела большая картина, господствовавшая в комнате. Она представляла собой типичную для восемнадцатого столетия батальную сцену: обаятельные офицеры в блестящих мундирах на гарцующих жеребцах размахивают шпагами, а вдали неразличимые фигуры, окруженные клубами дыма, убивают друг друга. У дальней стены располагались два белых диванчика и пара складных стульчиков; на высоком стуле с прямой спинкой, с которого, впрочем, старикам, страдающим болями в суставах, легко подниматься, сидела старая женщина в простом темном платье.
— Как поживаете, мистер Сэмсон? — сказала она, когда ее дочь с соблюдением всех необходимых формальностей представила нас. Прежде чем удостоить Глорию поклоном, старушка внимательно присмотрелась к ней. У сестры Лизл было худенькое высохшее тельце с кожей, напоминавшей пергамент, в желтых старческих пятнах, и казалось, она специально вымыла и уложила к нашему визиту редкие седые волосы. Я с интересом присмотрелся к ней: она была куда старше Лизл, и Бог знает насколько. Но это была женщина, которая умела с достоинством нести свой возраст. Она не подкрашивала волосы, не накладывала макияж и не пыталась приклеить искусственные ресницы, что позволяла себе Лизл, когда к ней приходили гости. Но несмотря на все эти различия, между ними было несомненное сходство. Те же самые решительные очертания нижней челюсти, большие глаза, а рисунок губ легко меняется, обозначая гамму чувств, от улыбки до возмущения.