— Значит, вы приятель моей сестры? — Говорила она по-английски, произношение было скорее американским, но строение фразы давало основания предполагать, что думала она все же по-немецки. Я придвинулся чуть ближе, чтобы ей не пришлось повышать голос.
— Мы знакомы с давних времен, — ответил я. — И виделись только недели две назад.
— Она в порядке? — Подняв глаза на дочь, Инге Винтер спросила: — Не принесешь ли нам чаю? — Дочь одарила ее улыбкой и вышла из комнаты.
Я помедлил, прикидывая, как описать состояние здоровья Лизл. Мне не хотелось пугать ее.
— Вроде бы у нее был небольшой удар, — осторожно сказал я. — Очень легкий. Даже врачи в больнице сомневались в диагнозе.
— Поэтому вы и приехали? — Теперь я обратил внимание на ее глаза. Она были как у кошки: зеленые, бездонные и светящиеся. Таких мне никогда раньше не приходилось видеть. Как бы ни была она стара, вокруг пальца ее не обвести.
— Нет, — сказал я, — не поэтому. Но похоже, ей придется расстаться с гостиницей. Врач считает, что она представляет для Лизл непосильную нагрузку.
— Конечно, так и есть. Ей это все старались внушить в свое время.
— Это ваш отчий дом? — спросил я.
— Конечно. И у меня с ним связаны приятнейшие воспоминания.
— Восхитительный предмет старины, — согласился я. — Хотел бы полюбоваться им во времена вашего отца. Но одолевать ступеньки для Лизл уже затруднительно. Она нуждается в таком жилище, где все расположено на первом этаже.
— Вот как. А кто же будет заботиться о ней?
— Вы слышали о Вернере Фолькмане?
— О том еврее?
— О мальчике, которого она воспитала.
— Из той еврейской семьи, которую она прятала на верхнем этаже. Да, моя сестра всегда была совершенно сумасшедшей. Я жила в Берлине до 1945 года. И даже мне она ничего не рассказывала! Можете ли вы поверить, что она таила эту историю даже от собственной сестры? Я приходила туда, потому что этот дом частично принадлежит и мне. Значит, тот еврейский мальчик, которого она вырастила, присматривает за ней? — При этом она кивнула.
— Он уже далеко не мальчик, — ответил я.
— Могу себе представить. Так что же ему, собственно, надо?
— Ничего, — сказал я. — Он считает, что в долгу перед Лизл.
— Он предполагает, что ему удастся унаследовать дом. Не так ли? — Она злобно хмыкнула и посмотрела на Глорию. Та, сидя на резном деревянном стуле, заерзала под ее взглядом.
— Нет, насколько мне известно, — решительно возразил я. Наконец дело дошло до подлинной сути нашего визита, ради которой мы и проделали этот длинный путь. Неужели злобная старуха хочет поморочить мне голову перед тем, как решительно отказать? Пока я еще этого не понял. Мои размышления прервало появление дочери, которая принесла чай и яблочный торт с причудливо уложенными дольками фруктов.
— Ингрид печет сама, — сказала старуха, увидев выражение, с которым я смотрел на это кулинарное изделие.
— Восхитительно, — согласился я, не уточняя, что после легкого завтрака в самолете любая еда показалась бы нам восхитительной. Глория тоже одобрительно хмыкнула, и дочь отрезала нам по большому куску.