Когда Синди спросила Бакстера, что интересного в Берне за последнее время, сэр Стрипли-Кокс перехватил инициативу, ответив вместо дипломата, что самое интересное — это на последнем приеме пережаренные гренки, которые полагалось подавать с растопленным сыром. На что супруги Бакстер ответили визгливым смехом.
Была тут и некая юная пара. Он — застенчивый молодой человек, преподававший английский язык в одной баварской частной школе. Ему там не нравилось.
— Наблюдая, какими многозначительными выглядят маленькие немцы, вы понимаете, почему Германия начинала все мировые войны, — сказал он. — А когда видите их учителей, то понимаете, почему она проиграла их. — Теперь он пробовал свои силы как театральный критик в каком-то журнальчике и уже заслужил неплохую репутацию, потому что знал предмет своих интересов. Рядом с ним сидела тихая девушка со смазанной на губах помадой. На ней был мужской твидовый пиджак несколькими размерами больше, чем полагалось бы. Во время обеда они без конца улыбались друг другу и ушли раньше всех.
Отобедав, мы поднялись наверх, где у шипящего газового камина подали кофе и напитки. Крипи позволил себе лишь полчашечки кофе без кофеина, а его жена выпила две большие рюмки бренди и повезла супруга домой.
Пара из Берна посидела еще около получаса, потом я припомнил, как Синди дала им понять, что ей нужно переговорить со мной.
— Что ты о нем скажешь? — спросила она, когда все остальные гости ушли.
— О старом Крипи? Забавный древний бурдюк, — ответил я.
— Не думай, что он такой уж идиот, — предупредила Синди. — К тому же знает тут всех и вся.
У меня появилось ощущение, что Крипи появился здесь только для того, чтобы дать мне понять, какого рода связями Синди обладает, каким влиянием пользуется. И если понадобится, после той сцены в коридоре Форин Офис, может продемонстрировать все свое могущество.
— Ты хотела поговорить со мной?
— Да, Бернард, хотела.
— Дай-ка мне еще выпить, — попросил я.
Она принесла бутылку шотландского виски и поставила передо мной, подстелив под нее французский журнал. На обложке была выразительная реклама шоколадного рулета. Она не стала наливать себе виски, а вместо этого принялась что-то разыскивать на каминной полке.
— Когда бедный Джим был убит… — не поворачиваясь, начала она.
Наверное, я догадался о том, что сейчас последует, точнее, ужаснулся, поэтому и попытался сразу же перехватить инициативу.
— Ты уверена, что имеет смысл говорить об убийстве?
Она резко повернулась ко мне.
— При том, что его ждали два человека и, дождавшись, пристрелили? Всадили в него шесть пуль? А как иначе ты это назовешь, Бернард? Тебе не кажется, что для самоубийства это чертовски сложный путь, не так ли?
— Да, так, продолжай. — Я бросил в рюмку кубик льда и сделал основательный глоток.
— Я поинтересовалась относительно похорон. Сообщила им, что хочу приехать, и спросила о стоимости проезда.
— Ну и?..
— Ну а там уже все было кончено. Его кремировали! — Она выговорила это слово, как ругательство, которым, скорее всего, оно для нее и было. — Кремировали! И ни словом не сообщили мне, не спросили даже моего мнения. — В ее голосе была горечь. Она чувствовала себя униженной и как католичка. — Вот тут есть кое-что для тебя!