Глория так и просияла, увидев меня: и без того высокая, она встала на цыпочки и отчаянно махала мне. Длинные разметавшиеся натурально светлые волосы и приталенная шведская куртка с меховым воротником делали ее заметным явлением среди усталых встречающих, столпившихся у перил третьего выхода. А не будь с ней вместительной сумки фирмы «Гуччи» и больших темных очков, которые она носила по утрам даже зимой… ну что ж, кому-то обязательно бросилось бы в глаза, что она вдвое моложе меня.
— Машина снаружи, — шепнула она, когда я высвободился из ее пылких объятий.
Эта часть Англии купалась в ярких лучах утреннего солнца, небо было синим и почти безоблачным. Снег и ветер, которыми угрожали метеорологи, не материализовались, но кто же верит их предсказаниям? И все же было чертовски холодно, говорили, что это самый холодный январь с 1940 года.
— Ты не узнаешь нашего дома, — похвасталась она. Глория лихо гнала по автотрассе маленький яркий «мини», не обращая внимания на ограничения скорости, подрезая нос разгневанным таксистам и оглушительно гудя сонным водителям автобусов.
— За неделю тебе было не справиться.
— Ха-ха! Погоди, сам увидишь.
— Лучше ты мне заранее расскажи, — попросил я с плохо скрываемым беспокойством. — Надеюсь, ты не выкорчевала садовую изгородь? Рядом с дверью я разбил грядку под розы…
— Приедем — и увидишь, сам увидишь!
Она отпустила руль, чтобы ткнуть мне кулаком в бедро, словно желая убедиться, что я — это в самом деле я, собственной персоной. Понимала ли Глория, какие смешанные чувства я испытывал по отношению к дому в Марилебоне? Не только потому, что центральный район меня устраивал больше: тот, прежний дом был первым, который я приобрел, хотя внушительную ссуду мне пришлось выцарапать у банка не без вмешательства влиятельного тестя. Надеюсь, Дюк-стрит не навсегда потеряна для меня. Дом был сдан четырем американским холостякам из Сити. Банкирам. Солидная арендная плата, которую я получал от них, позволяла не только выплачивать залог, но и иметь домик в пригороде. Да еще оставалось на расходы по присмотру за двумя детьми, росшими без матери.
Перебравшись на новое место, Глория оказалась в своей стихии. Она будто не замечала, что имела дело с довольно запущенным загородным домиком, примыкавшим стеной к другому такому же строению, что штукатурка облупилась и сад зарос, а у бокового входа навалено столько строительного хлама, что некуда поставить машину. Глория воспринимала все эти обстоятельства как возможность доказать, насколько она необходима в моей жизни. Дом под тринадцатым номером на Балаклава-роуд должен был стать нашим маленьким гнездышком, местом, где нам предстоит жить долго и счастливо, как в тех волшебных сказках, которые она еще так недавно читала.
Поймите меня правильно. Я любил ее. Всей душой. В разлуке считал дни, а порой и часы, когда мы снова окажемся вместе. Но это не мешало мне видеть, насколько она бестолкова. Сущий ребенок. До меня ее дружками были одноклассники, ребята, которые помогали справляться с логарифмами и неправильными глаголами. И лишь время от времени ей приходило в голову, что вокруг существует большой мир, в который предстоит войти. Можно предположить, однако, что я уже с тех пор зависел от нее. Впрочем, какие тут могут быть предположения, если так оно и есть на самом деле.