— Я не должна была приносить бренди, — посетовала Глория. — У него печень отказывает.
— Понятно почему, — сказал я.
— Мы должны дотащить его до постели. Попробуем вдвоем поднять его, — предложила она.
— Похоже, ему и тут удобно, — возразил я.
— Ты — бессердечная свинья, — укорила меня Глория. Пришлось стащить с него ботинки, доволочь до спальни и взгромоздить на кровать.
В маленькой спаленке меня ждал еще один сюрприз. Тут тоже стоял рабочий стол. Он был завален баночками с краской, здесь же лежала кухонная мерная ложка, находилась бутылка уксуса и сосуд с льняным маслом. Верх одной жестянки был затянут марлей, сквозь которую процеживались сырые взбитые яйца, а в мусорной корзине под столом валялась скорлупа не меньше полудюжины яиц. Прислоненная к стене, стояла деревянная панель, незаписанная, гладкая, сверкающая тщательно подготовленной грунтовкой.
— Что это, черт возьми? — спросил я, разглядывая у стола неоконченную работу. Она разительно отличалась от всего, что мы видели в гостиной и в студии: уличная сцена в стиле Ренессанса, написанная на длинной деревянной доске футов пяти в длину. Цвета были яркими и необычными, а рисунок безукоризненным. — Какая странная гамма, — сказал я.
— Это всего лишь подмалевка, — объяснила Глория. — Сверху ляжет цветная лессировка[5] , тогда краски обретут глубину и свечение.
— Похоже, ты в курсе дела.
— В Ницце мне случалось бывать у него на подхвате. Я привыкла днем забегать к нему. Он очень добрый человек. И милый. Ты знаешь, что это за техника? — спросила Глория.
— Насколько я понимаю, темпера размешана на яичных желтках. Но почему такая длинная панель?
— Она предназначена для сундука, который во времена Возрождения преподносился в приданое.
— Не понимаю.
— Он рисует подделки. И продает их через маклера в Мюнхене.
— Ему удается одурачивать покупателей?
— Подлинность подтверждают международные эксперты. Часто работы Дронта покупают и известные музеи.
— И ему это сходит с рук?
— Это у него новая… еще неоконченная. Ее еще предстоит покрыть лаком, нанести кое-какие повреждения и состарить.
— И музеи верят? — продолжал я вопрошать.
— Их директора не святые, Бернард.
— Вот так и создаются мифы! Значит, Дронт богат?
— Нет, он очень долго трудится над каждой работой, а маклеры платят не много: у них есть и другие желающие сбыть товар.
— Тогда зачем?..
— …он этим занимается? — закончила она мой вопрос. — Возможность дурачить людей… обманывать их, вводить в заблуждение — вот что доставляет ему удовольствие, веселит его. Он может быть и жестоким. Когда ты узнаешь его поближе, может, поймешь, что сделало Дронта таким.
Старик застонал, казалось, он собирается проснуться, но вместо этого повернулся на другой бок и снова уснул, тяжело дыша. Склонившись над ним, Глория нежно погладила его по голове.
— Все доходы достаются маклерам. Бедный Дронт.
— И ты все это знала? И специально поддразнивала его насчет тех яиц в холодильнике?
Она кивнула.
— Дронт очень высоко ценит себя. Он утверждает, что великолепный свадебный сундук «школы Учелло», который ныне хранится в Лувре, принадлежит его кисти. В прошлом году Дронт накупил дюжину почтовых открыток с его изображением и разослал их в виде рождественских поздравлений. Я одно время думала, он кончит в тюрьме, никто не знает, какая еще идея может прийти ему в голову. У венгров странное чувство юмора.