Он слушал молча, иногда кивая. Потом спросил:— А зачем всё это? Люди придут, чтобы поднять настроение, выпить пива, похлопать по плечу. А им покажут комнату с буллитами. Это же как тыкать пальцем в рану.— Нет, — возразила я. — Это как показать рану врачу, чтобы он её обработал и сказал: «Да, было больно. Но ты жив. И шрам останется, но это часть тебя теперь». Мы не хотим, чтобы они забыли боль. Мы хотим, чтобы они её приняли. Чтобы поняли, через что мы прошли. И чтобы гордились этим, даже без кубка в руках.
Он задумался, перебирая в руках тряпку для смазки.— А мы сами? Мы готовы на это смотреть? Стоять там, на сцене, и слушать, как под «Beggin'» люди будут плакать?— Думаю, мы должны, — сказала я тихо. — Это наша ответственность. Мы вели их за собой всю дорогу. Нашими победами, нашей музыкой. Мы должны быть с ними и в конце. Даже если этот конец — не тот, о котором мечтали. Это наш долг. Закрыть круг. Вместе.
Он вздохнул, откинулся назад и закрыл глаза.— Ты права, конечно. Просто… странно. Весь сезон мы бились, чтобы не думать о поражении. А теперь мы устраиваем целое шоу, чтобы все об этом поражении подумали. Осмыслили.— Не о поражении, — снова поправила я, уже мягче. — О пути. О том, что мы были вместе. Что мы дрались. Что мы — одно целое. Кубок… он был бы наградой. Но награда — не единственная цель. Цель была в том, чтобы быть этой командой. И мы ею были. До самого конца.
Он открыл глаза и посмотрел на меня. И в этот раз в его взгляде не было пустоты. Была усталая, но тёплая благодарность.— Спасибо, — сказал он просто. — За то, что даже теперь, когда всё кончено, ты продолжаешь делать нас командой. Даже в прощании.
Он потянулся, обнял меня за плечи и притянул к себе. Я пристроилась головой у него на груди, слушая его ровное, медленное сердцебиение.— А после этого шоу? — спросил он, глядя в потолок. — Что потом?— Потом… — я выдохнула. — Потом будет тишина. Настоящая. Недели, может, месяцы. А потом… потом начнётся новая история. И мы снова будем в ней. Вместе. Но уже другими. Со шрамами. С опытом. И, надеюсь, с новой песней.
Он ничего не ответил. Просто крепче обнял. И в этой тишине нашего дома, среди запаха масла и усталости, среди невысказанной боли и зарождающегося принятия, мы сидели, сложив из осколков проигранного сезона нечто новое. Не победу. Не поражение. Просто мир. Мир, в котором можно жить дальше. Вместе.
Глава 90. Ана
«Девилз-Арена» в день Закрытия сезона дышала иначе. Не предвкушением битвы, а осознанным ожиданием. Люди приходили не в ярких клубных цветах, а в чём-то более личном, тёмном, сдержанном. В фойе царила не суета, а почти музейная тишина, нарушаемая лишь приглушёнными голосами и щелчками камер. Они не бежали к своим местам. Они задерживались.
У «Стены звука» стояла очередь. Люди в наушниках замирали с закрытыми глазами, и по их лицам пробегали судороги былых эмоций: вот они вскидывают кулаки, слыша голос комментатора: «Бросок Андерса! ЕСТЬ!», вот зажмуриваются от ярости после гола «Громобоев». Звук делал память осязаемой.