Она.Слова Тима. «Встретил ту девушку… Оказалось, поёт». Каждый слог отдавался в висках тупой болью. Он встретил её. Говорил с ней. Слушал её голос. Всё, что у меня было — это один взгляд в темноте, крик души, брошенный в пустоту и случайно попавший в неё. А у него — разговор. Знакомство. Возможно, уже что-то большее.
Это не было ревностью в привычном смысле. Я не хотел её, эту тихую девушку с русыми волосами. Я почти не знал её. Но она быласвидетелем. Единственным человеком, который видел меня в тот миг, когда всё рухнуло не на льду, а в жизни. Видел без масок и доспехов. И этот взгляд, этот немой диалог отчаяния был моим. Личным. Последним клочком чего-то настоящего в том веере фальши.
А теперь этот клочок держал в руках Тим. Добродушный, простой Тим, у которого всё есть: свой бизнес, своё место в команде, уважение парней. И теперь, выходит, и мой свидетель попал в его поле зрения. Как будто он прибрал к рукам не девушку, а ещё один трофей. Ещё одно доказательство, что его жизнь — цельная, а моя рассыпается на глазах.
Автобус увозил нас в следующий город. За окном мелькали чужие огни. Рядом кто-то смеялся, кто-то спал. Джулия не звонила. Её молчание было финальным аккордом ко всему этому порочному кругу.
Я уткнулся лбом в прохладное стекло. В голове крутилась петля: моя ошибка на льду — её взгляд на парковке — голос, который слышал Тим — молчание Джулии. Всё было связано в один тугой узел провала. Я ревновал не девушку к Тиму. Я ревновалего нормальность. Его способность просто подойти и заговорить. Его право на что-то простое и человеческое, в то время как я был заложником собственного имиджа, своих ошибок и своего проклятого одиночества, которое даже в момент краха было кому-то заметно.
Следующий матч был через день. Мне нужно было собрать себя по кускам. Стереть этот позор. Заглушить этот внутренний вой. Но как заглушишь тишину? Ту самую тишину, которую, кажется, слышал в её взгляде? И которую теперь, возможно, слышал в её песне кто-то другой.
Автобус врезался в темноту. Я закрыл глаза, но видел только два образа: шайбу, ускользающую с моего крюка, и её лицо в свете уличного фонаря, обращённое ко мне в момент, когда я потерял всё, что имело значение. И теперь, похоже, терял даже это — единственное свидетельство своего падения.
Глава 11. Тим
Воздух на чужой арене всегда плотнее. Он вязкий, пропитанный чужим запахом, чужим пивом и ненавистью. Сегодня эта ненависть была особенно концентрированной. Мы проиграли прошлый матч из-за ошибки, и все — соперники, их болельщики, даже, кажется, этот старый скрипучий лёд — ждали, что мы сломаемся.
Первый период мы отбивались. Нас прижимали к нашим воротам, как в тисках. Сойер, их громила, которого мне поручили держать, дышал мне в затылок, сыпал матом, пытался спровоцировать. Я просто стоял. Тяжёлый, непробиваемый. Моя работа сегодня была не в том, чтобы драться. Она была в том, чтобы быть стеной. Чтобы дать нашим технарям отдышаться и найти свою игру.
Дин играл с каменным лицом. Ни тени вчерашней нерешительности. Только холодная, почти механическая ярость. Он бил по шайбе так, будто хотел пробить лёд насквозь. Но игра не клеилась. Не хватало последнего, точного паса. Не хватало того самого звена, которое соединит агрессию с результатом.