Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах борются ярость, боль и это проклятое, всепоглощающее чувство ответственности за всё на свете.— Но что мы будем делать? — спросил он, и в его голосе впервые зазвучала растерянность. Не на льду. В жизни. В нашей жизни.— Мы будем жить, — сказала я просто. — Ты будешь играть в хоккей. А я… — я отпустила его лицо, сделала шаг назад, окидывая взглядом нашу квартиру, этот символ нашего общего, ещё такого хрупкого мира, — а я найду, где танцевать и петь. Но не для них. Для нас.
— Я не могу просто так это принять, — прошептал он. — Они не имеют права…— Они имеют, — жестко оборвала я. — Они владеют клубом. Они имеют право на любую глупость. Наша задача — не сломаться. Не дать им эту победу. Ты понимаешь? Если ты сейчас полезешь на рожон, начнёшь скандал, — это ударит по тебе. По твоей концентрации. По твоей карьере. И тогда они выиграют вдвойне. Уволили меня и сломали тебя.
Он закрыл глаза, сжал виски пальцами. Я видела, как работает его мозг — анализирует, просчитывает варианты, как в игре. И не находит силового решения. Потому что его нет.— Это неправильно, — сказал он наконец, открыв глаза. В них теперь была не детская растерянность, а взрослая, тяжёлая решимость.— Мир редко бывает правильным, — ответила я. — Но у нас есть друг друга. И у нас есть Джонсленд. Это сильнее, чем любой их контракт.
Он потянулся ко мне, прижал к себе. Его объятие было таким сильным, что чуть не сломало мне рёбра. Я чувствовала, как бьётся его сердце — часто, гулко.— Я не позволю им сделать тебе больно, — прошептал он мне в волосы.— Они уже сделали, — честно сказала я, зарываясь лицом в его грудь. — Но со мной всё в порядке. Потому что я не одна.
Мы стояли так посреди комнаты, в нашем доме, который вдруг снова стал крепостью. Не против мира. Против той части мира, что хотела нас разделить, обезличить, упростить.
Он долго молчал, просто держа меня.— Они не знают, кого потеряли, — наконец сказал он. И в его голосе уже не было бессильной злости. Была холодная, спокойная убеждённость. Та самая, с которой он выходит на решающие вбрасывания.— Возможно, однажды узнают, — ответила я. — Но это будет уже не их заслуга. И не их победа.
Он пошёл на кухню, поставил чайник. Простой, бытовой жест. Ритуал возвращения к нормальной жизни. К нашей жизни. Которая, как оказалось, и была той самой нерушимой скалой. Не карьера. Не контракт. А вот это — умение вместе пережить удар. И встать. И заварить чай. И смотреть не назад, на закрытую дверь, а вперёд — на новые, пусть пока ещё неясные, горизонты. Вместе.
Глава 96. Тим
Раздевалка «Дьяволов» после предсезонной тренировки — это территория чистого выживания. Воздух густой от пота, аэрозольной пены, ментоловой мази и историй. Кто-то кряхтя снимает щитки, кто-то пялится в телефон, кто-то с хрустом втирает лосьон в плечи. Фоном гремит какой-то рэп из портативной колонки.
Я ждал, пока затихнет самый громкий гам. Стоял у своего шкафчика, опираясь на клюшку, как на трость. Я не планировал этого. Но слова, горячие и тяжёлые, как расплавленный металл, подступали к горлу сами. Нельзя было их держать в себе. Потому что это была не только моя проблема. Это касалось нас всех. Касалось самой души этого места.