Я устремила взгляд в зеркало на дальней стене, пытаясь сфокусироваться. Но это было зеркало. Я видела в нём своё растерянное отражение.— Не в зеркало! — рявкнула Мэри. — В них! В тех, кого нет! Представь, что они уже здесь. И все их глаза — на тебе. И ты отвечаешь им взглядом. Не бросаешь вызов. Ты его констатируешь.
Я закрыла глаза. Представила не пустые трибуны. Представила море лиц, обращённых ко мне. Но не шумное, не ревущее. Безмолвное. Завороженное. Ждущее. И я открыла глаза, устремив этот внутренний образ в ту же точку. И что-то изменилось. Тело перестало метаться. Плечи расправились. Дыхание стало глубже, ровнее.
Музыка заиграла снова. На этот раз я не бросилась в танец. Я сделала шаг. Один. Медленный, властный. Потом поворот головы. Взгляд, скользящий по воображаемому залу, будто фиксируя каждого."All eyes on me…" — голос не рвался наружу. Он шёл из глубины, низкий, почти безэмоциональный, но невероятно плотный, заполняющий собой каждый удар барабанов.
Я не пела. Я диктовала. Каждое движение было экономичным, весомым, как удар молота. Не было лишних взмахов. Только сосредоточенность. Необходимость. Я ловила себя на мысли, что копирую не танцоров, а его — Тима. Его ледяную, выверенную концентрацию на льду перед броском. Его способность быть абсолютным центром притяжения, не суетясь.
Мэри не останавливала. Она наблюдала. Её лицо было непроницаемым. Когда последняя нота отзвучала, и я замерла в финальной позе — рука, поднятая не в триумфе, а в молчаливом указании на себя, — в зале повисла тишина.
— Лучше, — наконец сказала она. Её голос прозвучал громко в тишине. — Гораздо лучше. Ты поймала идею. Контроль, а не истерика. Теперь будем шлифовать. Каждый поворот. Каждый взгляд. Чтобы это выглядело не как репетиция, а как ритуал. Поняла?
— Поняла, — выдохнула я, чувствуя, как дрожь в ногах сменяется новой, странной уверенностью. Это было страшнее, чем выплеск эмоций. Это требовало железной дисциплины. Но в этом была какая-то иная, более взрослая сила.
Весь день мы «шлифовали». До седьмого пота. До боли в мышцах. До состояния, когда музыка и движения сливались в одно, и я уже не думала, куда поставить ногу, — тело знало само. Я училась владеть не только голосом, но и тишиной между нотами. Училась говорить взглядом.
Возвращаясь домой, я чувствовала себя не выжатой, а… перекованной. Как будто внутри меня установили новый, более прочный и холодный механизм.
Тим встретил меня на пороге. Взглянул на моё лицо, на новый, несгибаемый блеск в глазах, и ничего не спросил. Просто обнял, прижал к себе, давая согреться и прийти в себя.— Ну? — спросил он уже потом, когда мы сидели на кухне, и я пила тёплый чай.— Это другое, — сказала я, глядя на пар, поднимающийся из кружки. — Раньше я выходила и отдавала им что-то. Теперь… теперь я буду выходить и брать. Их внимание. Их энергию. Контролировать её. — Я посмотрела на него. — Это как твоя игра. Не бросаться под каждую шайбу, а контролировать зону.На его лице появилась та самая, редкая улыбка понимания.— Самая сложная и самая важная часть игры. Управление. — Он взял мою руку, провёл пальцем по костяшкам. — Ты растешь. Быстрее, чем я ожидал.— Мне страшно, — призналась я шёпотом.— И хорошо. Значит, ты на правильном пути, — он поднял мою руку к своим губам и поцеловал суставы. — Страх — это топливо для контроля. Главное — не дать ему сесть за руль. А ты уже научилась. Я видел это сегодня в твоих глазах, когда ты вошла.