За кулисами царила иная атмосфера. Не тишина моего одиночного сосредоточения, а сфокусированный, энергичный гул. Джеймс, настраивал педаль бас-бочки, отбивая нервные, отрывистые ритмы ногой. Мэттью, уже подключенный к усилителю, тихо перебирал струны, проверяя звук — сухой, злой, без единой лишней эффектной примочки. Мы обменялись взглядами — быстрыми, уверенными. Никаких слов. Мы знали, что делаем. Мы были бандой. На три песни.
«Bad Romance» в нашей аранжировке лишилась своей поп-глянцевости с первой же ноты. Это была не песня, а взлом. Мэттью начал один — несколько резких, диссонирующих аккордов, которые впивались в тишину, как лезвия. Потом, с диким, сокрушительным ударом по тарелке, ворвался Джеймс. Его ритм был не просто громким. Он был физическим. Каждый удар по барабану отдавался в грудине, заставляя сердце биться в его такт.
И тогда я вышла. Не одна. С ними. Я взяла микрофон, и мой первый крик «I want your drama!» прозвучал не как приглашение, а как обвинение. Как вызов, брошенный не только залу, но и тем, кто ждал нас на льду. Мой голос, обычно такой контролируемый, слился с рёвом гитары и яростью ударных. Я не пела поверх них. Я была третьим инструментом. Мы сплетались в единый, неистовый организм.
Я видела лица первых рядов — не улыбки, а шок, замешательство, а потом — восторженное оцепенение. Это было не то, чего они ждали. Это было грубее, опаснее, честнее. Я ловила взгляд Джеймса — он зажмуривался от удовольствия, когда выбивал особенно сложную дробь, и кивал мне: «Да, вот так!». Мэттью, обычно такой сдержанный, во время гитарного проигрыша сделал резкое, почти агрессивное движение плечом, вживаясь в звук, и его лицо исказилось в гримасе концентрации.
Мы не выступали. Мы атаковали. Волна за волной. Мои связки работали на пределе, но это был хороший предел — предел полной отдачи, полного слияния с музыкой и с этими двумя парнями, которые отдавались не меньше меня. Когда последний аккорд «Want your bad romance!» был заглушён финальным, оглушительным ударом по тарелке, наступила секунда абсолютной, звенящей тишины.
А потом — взрыв. Не аплодисменты. Рёв. Как после забитой шайбы. Только в сто раз громче. Он бил по нам физически. Джеймс вскочил, закинул палочки в воздух и поймал их, лицо сияло безумной, детской радостью. Мэттью сдержанно кивнул залу, но уголки его губ дёргались в едва сдерживаемой улыбке. А я стояла, тяжело дыша, с микрофоном в опущенной руке, и чувствовала, как по мне бегут мурашки от кайфа и адреналина.
Это было… невероятно. Совсем не то, что мои прежние, отточенные соло-выступления. Это была драка. Танцевальная, вокальная, музыкальная. И у меня были союзники. Мы прикрывали друг друга: когда я уходила в низкий, хриплый вокал, Мэттью насыщал пространство гудящим, угрожающим звуком; когда Джеймс уходил в сложную, ломаную дробь, я своим голосом держала мелодическую линию, не давая ей развалиться. Мы были командой. Маленькой, шумной, бесстрашной командой.
Спускаясь за кулисы, мы все трое одновременно выдохнули и рассмеялись — коротко, счастливо, по-дурацки.— Блин, — выдохнул Джеймс, вытирая пот со лба. — Это было как… сбросить бомбу.— Эффективно, — сказал Мэттью, но его глаза тоже горели. — Они даже не пикнули. Просто сносило.— Спасибо, парни, — сказала я, и слова казались слишком простыми для того, что я чувствовала. — Это было… самое крутое.