— Какая реакция? — насторожилась я.
Он помолчал.— Когда ты написала СМС, а потом мы поговорили… я позвонил ей. Вежливо сказал, что впредь такие спонтанные встречи — не лучшая идея. Что у меня теперь другие приоритеты и публичная жизнь. — Он вздохнул. — Она восприняла это не очень хорошо. Видимо, пошла жаловаться общим знакомым.
И в его голосе, среди гнева, прозвучала едва уловимая нота… вины? Нет, не вины. Досады. Досады на то, что его втянули в эту игру, навязали роль плохого парня, и теперь он вынужден расхлёбывать последствия.
На следующий день на тренировку нагрянула съёмочная группа. Камеры жадно ловили всё. И когда яркая ведущая с микрофоном подлетела к Тиму, вопрос был предсказуем, как удар ниже пояса:— Тим, ваши поклонники в соцсетях активно обсуждают вашу встречу с загадочной брюнеткой у арены. Не помешают ли… отвлекающие факторы подготовке к плей-офф?
Он побледнел. На камеру. Его челюсть напряглась, но голос остался стальным:— Моя личная жизнь не имеет отношения к хоккею. Все вопросы — о игре.
Он отбился. Но щит был пробит. И я, наблюдая со стороны, видела, как после этого его взгляд на секунду стал не поисковым, а… отстранённым. Он смотрел на лёд, на команду, на тренера, и в этом взгляде читалось холодное, расчётливое решение. Решение отгородиться. От всего, что не является частью игры. И в эту категорию, пусть на время, пусть не по его воле, попала и я. Не как предательница или проблема, а как напоминание о том внешнем мире, который вторгся в его отлаженную вселенную и принёс с собой хаос.
Вечером он молчал. Готовил ужин, отвечал односложно. Тишина между нами больше не была тёплой. Она была защитной. Он отгораживался не от меня, а от той самой трещины, что прошла через нашу общую жизнь — трещины, которую оставил после себя чужой, настойчивый след. И теперь мы оба стояли по разные её стороны: он — пытаясь зацементировать её работой и яростью, я — чувствуя, как из неё тянет холодом одиночества, которого я не заслуживала, но которое стало неизбежным следствием её игры.
Лёд треснул. И виновата в этом была не моя неуверенность, а чья-то чужая, хорошо рассчитанная ностальгия. И теперь нам обоим предстояло решить — сможем ли мы переступить через эту трещину, или она будет расширяться, пока не разломит всё пополам.
* * *
Приговор вынесли утром, сухим голосом тренера Брукса по телефону.«Рид, собирай вещи. Летишь в "Коготь". На две недели. Остынешь, слухи улягутся — вернёшься».
«Коготь». Фарм-клуб в провинциальном городе, куда отправляют новичков или тех, кто «выбился из обоймы». Для Тима — унизительная ссылка. Наказание не за плохую игру, а за шум. За пятно на репутации команды, которое оставила после себя Линда.
Я стояла в дверях спальни и смотрела, как он молча, с каменным лицом, складывает вещи в спортивную сумку. Каждое движение было резким, отточенным, лишённым эмоций. Он упаковывал не просто одежду. Он упаковывал свою ярость, своё унижение, свою вынужденную изоляцию.
— Тим…— Не надо, Ана, — он даже не обернулся. Его голос был плоским, как лезвие конька по льду. — Всё решено. Логично. Убрать источник проблем с глаз долой. Я — источник проблем.