Завтра — война. Завтра — лёд, который будет резать, соперники, которые будут ломать, трибуны, которые будут реветь. Но сегодня… сегодня было только это. Её дыхание. Её уверенность. И тихая, непоколебимая ясность внутри: мы прошли через худшее. А значит, завтрашний день, каким бы жёстким он ни был, нам по плечу. Потому что мы — не два острова. Мы — одна крепость. И штурмовать нас будем вместе.
Глава 59. Ана
За час до игры арена гудит, как гигантский раскалённый котёл. Сквозь стены репетиционного зала доносятся первые, ещё робкие крики фанатов, звук тестируемой сирены, гулкая музыка из динамиков. Но главный звук — тот, что доносится сквозь ледяное поле, если приложить ухо к холодной стене тоннеля. Это грохот. Грохот коньков, врезающихся в лёд, стук шайб о борта, хрустальные щелчки бросков, короткие, отрывистые крики. Они уже там. На разогреве.
Я крадусь по тоннелю, как вор, и замираю у самого выхода на лёд, прячась в тени аварийного выхода. Мне нельзя здесь быть. Но я не могу не посмотреть.
Огни над ареной ещё не погашены для шоу, льёт яркий, безжалостный белый свет. И на этом свету, как стая хищных птиц перед вылетом, мечутся наши «Дьяволы». Это не танец. Это ритуал. Андерс, спокойный и массивный, как ледокол, отрабатывает неторопливые броски с дальней дистанции. Блейз у ворот, похожий на сумасшедшего учёного в своей маске, отбивает шайбы с преувеличенными, почти клоунскими падениями, но каждое его движение выверено до миллиметра.
А вот он. Тим. Он не мечется. Он работает. Короткие, взрывные рывки из угла в угол. Остановка, резкий разворот, щелчок — шайба врезается в сетку с таким сухим, хлёстким звуком, что у меня по спине пробегают мурашки. Его лицо под шлемом сосредоточено, челюсть сжата. Он не улыбается, не смотрит на трибуны. Он настраивает свой внутренний механизм, винтик за винтиком. Проверяет остроту лезвий, силу мышц, ясность мысли. Он уже не здесь. Он уже в той игре, что начнётся через сорок минут.
И в самом центре этой бури, недвижимый, как скала, стоит Дин. Он не разогревается. Он изучает. Его взгляд скользит по своим, потом переходит на половину соперника, где «Стингрей» выписывают свои дуги. Он ничего не записывает. Он впитывает. Каждую мелочь. Потом подкатывает к вратарю, обменивается с ним парой бросков — не для разминки, а для проверки реакции, и откатывается назад. Экономно, минималистично. В его движениях нет лишней энергии. Она вся копится внутри, как сжатая пружина.
Свисток. Разминка окончена. Игроки катят к выходам, хлопая друг друга по щиткам. И я, прежде чем меня заметят, отступаю в темноту тоннеля. Сердце бьётся в такт ударам коньков, которые ещё отдаются в моих костях. Я только что видела не команду. Я видела единый организм, собранный, злой, готовый рвать и метать. И я должна была дать ему правильный импульс. Не просто развлечь. Наточить его ярость.
Через двадцать минут я выхожу на тот же лёд. Но теперь он пуст, безлюден и залит другим светом — приглушённым, цветным. Гул трибун стал другим — ожидающим, любопытствующим.