Я доел штрудель, поставил тарелку и просто смотрел на неё. На тени под глазами, на лёгкую морщинку между бровей, которая появлялась, когда она думала о чём-то сложном. Она была здесь, в нашем тихом, тёплом мирке, но её мыслями и слухом она была там, на льду, с нами.— А что у тебя? — спросил я, кивнув на разбросанные блокноты.Она открыла глаза, и в них вспыхнул знакомый, творческий огонёк.— Мы с парнями… мы пытаемся слепить из «All Eyes On Me» не песню, а лавину. Что-то, что начинается с одной тихой, навязчивой ноты и нарастает, пока не похоронит под собой всё. Но пока… пока больше похоже на свалку звуков.— Покажи, — попросил я.
Она надела наушники на меня, запустила запись. Сначала — действительно, какой-то хаос. Разрозненные удары барабанов, гитарные петли, наложенные друг на друга. Потом, сквозь этот шум, начал проступать ритм. Нервный, прерывистый, как сердцебиение перед прыжком. А потом — её голос. Не пение. Напев. Монотонный, завораживающий, как заклинание. «All eyes on me…» Он плыл поверх этого хаоса, скрепляя его, придавая ему зловещий смысл. Мурашки побежали по коже. Это было страшно. И невероятно мощно.
Запись оборвалась.— Вот, — сказала она, забирая наушники. — Пока только каркас. Но… направление есть.— Это… это же о нас, — выдохнул я. — О том, как мы сегодня были в фокусе. У них на виду. И давили.Она улыбнулась, довольная, что я уловил суть.— Всё о вас. Вся эта история. От и до.
Мы убрали посуду, потушили свет и поднялись в спальню. Было уже под утро. В темноте, лёжа рядом и слушая её ровное дыхание, я думал о странной симметрии. Там, на выезде, мы стали своей музыкой, своим шоу. А здесь, дома, она из обрывков нашего опыта, нашей борьбы лепила новое шоу, новую музыку. Замыкался круг. Мы кормили её творчество нашей реальностью. А она превращала эту реальность в искусство, которое снова вернётся к нам, чтобы сделать нас сильнее.
Я повернулся и обнял её, притянув к себе. Она прошептала что-то невнятное во сне. И в этой тёплой, сонной тяжести её тела была вся моя опора. Потому что каким бы ни был исход на льду, здесь, в этой тишине, из наших побед и поражений всегда рождалось что-то новое. Что-то вечное. И ради этого стоило сражаться. И возвращаться. Всегда.
Глава 66. Ана
Пятая игра. Дома. Серия 3:1 в нашу пользу. Одно движение — и мы в полуфинале. Воздух на «Девилз-Арене» был густым, как сироп, и сладким от предвкушения финиша. Но в этой сладости таился яд — страх споткнуться на последнем шаге, расслабиться, позволить надежде стать петлёй.
Наше шоу сегодня должно было быть не гипнозом, а сковывающим холодом. Напоминанием: праздновать рано. Работа не закончена. «All Eyes On Me» в нашей обработке стала именно таким напоминанием — ледяным, безэмоциональным, давящим.
Когда последняя нота стихла, и гул трибун прорвался сквозь тишину, я поймала себя на мысли: это был не просто выход. Это была демонстрация дисциплины. Мы с ребятами выжали из песни всю лишнюю плоть, оставив голый, пульсирующий нерв. И зал, кажется, понял. Аплодисменты были не безумными, а уважительными, даже немного трепетными. Как будто мы все вместе взяли тихий, глубокий вдох перед решающим броском.