Пока я облачался в амуницию, мысленно я всё ещё держал её за руку. Ту самую, хрупкую, с тонкими пальцами художника. Я чувствовал остаточное тепло её ладони на своей. И пятнадцать тысяч глаз, которые будут смотреть на меня сегодня, разделились на две категории. Одни — соперники, враги, шум. Другие — её глаза. Невидимые в толпе, но единственные, которые имели значение. Игра была за них. Каждый блок, каждый выбитый силовой, каждый чистый выход — всё это были буквы в сообщении, которое я отправлял ей на лёд: «Всё хорошо. Я здесь. Ты в безопасности».
Щитки, нагрудник, шлем. Последним я взял клюшку. Дерево, обмотанное лентой, лежало в руке как продолжение тела. Инструмент. Оружие. И символ. Сегодня я буду защищать не только ворота. Я буду защищать наш новый, хрупкий и абсолютно нерушимый мир, который начался сегодня утром с простого жеста — протянутой руки на всеобщем обозрении.
Ана
Тишина в маленькой комнатке была густой, почти звонкой после шёпота на парковке. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, позволяя дрожи, которую сдерживала снаружи, пройти по телу. Но это была не дрожь страха. Это было эхо. Эхо от его твёрдой, тёплой ладони. Эхо от тех взглядов — удивлённых, оценивающих, заинтересованных.
Я подошла к зеркалу, окружённому лампочками. Моё отражение было другим. В глазах, обычно таких сосредоточенных или напуганных, теперь горела тихая, уверенная искра. «Остепенился», — прошептала я про себя и улыбнулась. Простое, почти грубоватое слово, но в нём была вся суть. Он поставил на мне печать. Публично. И этим поступком дал мне невероятную силу.
Я достала из сумки грим. Руки не дрожали. Я наносила тонал, подводку, тени с той же методичной точностью, с какой он наматывал ленту на клюшку. Это был ритуал подготовки к бою. Моему бою. Сегодня я выйду на лёд не одинокой и уязвимой. Я выйду, зная, что за моей спиной стоит стена. Что где-то там, в другой раздевалке, человек, который только что вёл меня за руку, сейчас облачается в доспехи. И часть этой брони — для меня.
Я вздохнула, закончив с гримом, и положила руку на грудь, чувствуя ровный, уверенный стук сердца. Пятнадцать тысяч человек? Пусть. Сегодня среди них есть один, чей взгляд будет значить для меня больше, чем рёв всех остальных. И для него я должна быть безупречной. Не богиней. Своей. Сильной, профессиональной, незыблемой. Как он.
Я взяла микрофон, сделала последнее, проверочное дыхательное упражнение и вышла из гримёрки. Навстречу гулу арены, навстречу льду, навстречу нашей с ним общей работе.
Гул арены проникал сквозь стены, превращаясь в низкочастотный грохот, который чувствовался скорее грудью, чем ушами. Я стояла в узком, тёмном проходе за бортом, откуда был виден кусочек льда и скамейка запасных. Мои ладони были сухими, дыхание — ровным. В ушах, как талисман, тихо позвякивали беруши, висевшие на тонком шнурке на шее.
Из туннеля, ведущего из раздевалки, повалил пар и вырвалась первая волна игроков. Они не бежали, а шли тяжёлой, покачивающейся походкой людей, обременённых килограммами пластика и металла. В их глазах горел тот самый боевой азарт, который я раньше лишь угадывала с трибун. И среди них — он.