Это было не возвращение из отпуска. Это было попадание в другой временной пласт нашей собственной жизни. Тот, что мы пропустили, сражаясь на льду, а затем сбежав от его последствий. И теперь нам нужно было в него вписаться заново.
Мы ехали по городу, и он казался непривычно беззаботным. Девчонки в ярких сарафанах, пацаны на скейтах, раскрытые настежь окна, из которых лилась музыка. Никакой хоккейной лихорадки, никакого напряжения в воздухе. Просто лето. Наше, домашнее.
И мы ехали не в пустую квартиру. Мы ехали к родителям. Не в осенний дом, укрытый ковром из листьев, а на дачу. Ту самую, деревянную, пахнущую старым деревом, клубникой и речной водой. Туда, где время текло по своим, вечным законам: утром — кофе с пирогом на веранде, днем — речка или гамак с книгой, вечером — чай у костра и разговоры под треск цикад.
Тим в простой футболке и шортах, загорелый и расслабленный, уже не выглядел чужаком в этом пейзаже. Но я видела, как он незаметно глубоко вздохнул, когда машина свернула на знакомую мне грунтовку. Это был не страх. Это было уважение. Уважение к месту, где выросла я, к людям, которые вырастили меня. К той части моей жизни, в которой он до сих пор был лишь упоминанием в разговорах.
Мама выбежала навстречу не в фартуке, а в лёгком сарафане, с руками, испачканными землей от клумбы.— Наконец-то! — крикнула она, обнимая меня, а потом, отстранившись, внимательно посмотрела на Тимa. — Выглядишь… отдохнувшим. Настоящим. Заходите, отец мангал уже разжигает.
И вот так просто, без церемоний, он вошёл в мое детство. Папа, обычно немногословный, кивнул ему у мангала, протянул банку холодного пива.— Говорят, хорошо отдохнули. Море видели. А наша речка тут, может, и помельче, зато своя, родная.— Самая лучшая, — совершенно искренне ответил Тим, и я увидела, как уголок папиного рта дрогнул в подобии улыбки.
Вечер растянулся в долгое, тёплое, бесцельное действо. Мы ели шашлык, слушали, как папа рассказывает байки про свою молодость, как мама судачит о соседях. Тим рассказывал не о хоккее, а о том, как в Дубае нас чуть не унесло на арендованном скутере, потому что я не разобралась, где там газ. Все смеялись. Было просто. Легко.
Позже, когда стемнело и родители ушли в дом, мы остались у догорающего костра. Звёзды здесь были такими же яркими, как в пустыне, но знакомыми, родными.— Знаешь, — тихо сказал Тим, глядя на огонь, — я всегда думал, такие вечера бывают только в кино. Тишина, костёр, запах дыма… и никакой нужды быть кем-то, кроме того, кто ты есть прямо сейчас.— А кто ты сейчас? — спросила я, прислонившись к его плечу.— Человек, который сидит с любимой девушкой у костра у её родителей. И которому за это никто не собирается выписывать штраф или давать задание на завтра, — он обнял меня. — Просто человек. Это невероятно круто.
Мы заночевали в старой моей комнате, под скрипучим вентилятором, под звуки ночной дачной жизни. Это была не страсть Дубая. Это была тихая, домашняя близость. Уверенность в том, что тебя принимают. Что ты дома. В полном смысле этого слова.