Я поднесла микрофон к губам и не запела. Я прошептала. Сквозь зубы. Чтобы они наклонились к экрану, чтобы услышали.
«Эй, Дьяволы. Мы там, с вами. Мы видим вас. Слышите?»
Пауза. Две секунды мертвой тишины, в которой только шипит связь.
И я крикнула, сорвавшись в тот самый рваный ритм, который мы ковали в студии: «ПОЕХАЛИ!»
Мэттью врезал. Не в тарелки, а в самый барабан — глухой, подводный удар, как взрыв в груди. Джеймс выпустил первую, грязную, ревущую ноту. И я бросилась в этот звуковой шторм. Я не контролировала голос. Я позволила тексту рвать связки, превращаться в хрип, в рёв. Каждая строчка была не текстом, а клятвой, выжженной в эфире:
«I'm runnin' g through the fire…Leave you in my wake..» — это был вызов сопернику.
«I'm more than a survivor… These are my glory days» — это было признание нашей собственной цены.
«I'm ready for war!» — и это был уже боевой клич. Не для зала. Для них.
Я представляла себе их раздевалку. Чужую, холодную. Тима, смотрящего на экран. Молодых ребят, сжатых тисками чужого стадиона. Я хотела, чтобы этот звук разорвал стены вокруг них. Чтобы мой крик стал их криком. Чтобы рваный ритм Мэттью стал биением их сердец перед выходом на лёд.
В бридже, где музыка обрывалась, оставаясь только на моём сдавленном шёпоте и одиноком ударе тарелки, я закрыла глаза. Я посылала тишину. Ту самую, решающую, перед броском. И когда финальный припев обрушился всей своей сокрушительной мощью, я уже не пела. Я билась в звуке, как в волне, отдавая ему всё: всю веру, всю ярость, всю непоколебимую уверенность, что они не одни. Что мы здесь, и мы с ними — одно целое.
Последняя нота пробила тишину, как гвоздь. Свет погас. В наушниках стояла мёртвая тишина. Потом — голос звукорежиссера, сдавленный от эмоций: «Ана… Я не вижу их экрана, но… по каналу связи… у них там тишина. Полная. А потом — рёв. Просто рёв. Они сорвали глотки».
Я опустила микрофон. Руки дрожали. Горло горело огнём. Джеймс тяжело дышал, прислонившись лбом к своему басу. Мэттью сидел за установкой, опустив голову на руки.Мы сделали это. Мы не выступили. Мы провели дистанционную операцию по пересадке духа. Мы отправили им наше оружие — чистую, неразбавленную ярость.
Позже, уже дома, я увидела короткое сообщение от Тима. Пришло после их тяжёлой, выстраданной победы в овертайме. Без слов. Просто гифка: камера в раздевалке «Акул» после игры. Наши парни, мокрые, уставшие, с синяками, но с горящими глазами. И они все, хором, кричат в камеру, бьют кулаками по стене, по скамейкам. И хотя звука нет, я отчетливо вижу по губам одно и то же слово, вырвавшееся у каждого из них, от ветеранов до новичков:«WAR!»
Я улыбнулась, положила телефон на грудь и закрыла глаза. Первая битва на чужой земле была выиграна.Наше оружие сработало.Война шла полным ходом. И мы все теперь были по-настоящему готовы.
Глава 67. Тим
Раздевалка «Акул» была стерильным адом. Все пахло чужой химией — освежитель, стиральный порошок, даже пот, казалось, имел другой, кислый оттенок. Тишина была самой громкой. Не та сосредоточенная тишь перед бурей, а липкая, давящая. Парни готовились механически: перематывали клюшки, туже затягивали коньки, но глаза были пустыми. Они видели схемы, но не чувствовали огня. Мы были в логове зверя, и стены здесь давили.