— Что.— Дин, привет, это я, — её голос звучал неестественно бодро, с той фальшивой сладостью, которую она включала, когда что-то нужно было. — Ты не занят?— Занят.— Я всего на минуту. Ты не забыл, что у нас в субботу годовщина знакомства? Я забронировала столик в том ресторане, помнишь, на крыше? Мы должны отметить.Я замер. Годовщина? После всего? После молчания, после грузчиков, после «я буду скучать»?— Джулия, мы расстались.— Ну, формально, да, — она засмеялась, но смех был напряжённым. — Но мы же взрослые люди. Мы можем провести приятный вечер без лишних… всего этого. Просто поужинать. Вспомнить хорошее.
В её голосе сквозила отчаянная, паническая попытка всё вернуть. Не меня — образ, картинку, ритуал. Она тонула и хваталась за обломки.—Нет, — сказал я твёрже. — Не можем.— Почему?! — её голос сорвался на крик, а потом резко стих. — Ладно. Ладно, Дин. Я… я просто подумала. Забудь.
Она повесила трубку. Я стоял посреди раздевалки, уже пустой, и смотрел на телефон. Всё тёплое, что копилось во мне с утра, испарилось, оставив после себя знакомую, едкую горечь и усталость. Этот разговор, этот её жалкий, цепляющийся тон вернул меня в ту самую реальность, от которой я только начал отдаляться. Реальность фальши, ожиданий и бессмысленных драм.
Я сунул телефон в карман. Мысль о звонке Ане теперь казалась не просто наивной, а кощунственной. Я принёс бы в её тихий мир весь этот шлейф своего неустроенного прошлого, этот смрад разбитых отношений. Она всё это уже видела однажды со стороны. Зачем показывать ей это вблизи?
Я вышел на улицу. Морозный воздух обжёг лёгкие. План, который казался таким ясным и правильным утром, теперь лежал в груди мёртвым, холодным камнем. Джулия своим звонком не просто отвлекла. Она напомнила. Напомнила, кто я на самом деле. Не тот человек, который может просто пригласить на прогулку интересную девушку. А тот, у кого за спиной — грузчики с коробками, пустая квартира и бывшая, которая всё ещё не может отпустить. И пока я не разберусь с этим багажом, любая попытка шагнуть вперёд будет просто бегством. А я не умел убегать. Я умел только ломать и терпеть. Сегодня придётся терпеть. И ждать, когда этот привкус горечи наконец выветрится. Если выветрится вообще.
Я сел в машину, но не завёл мотор. Просто сидел, сжав руль, пока пальцы не задеревенели от холода. Гулкое эхо разговора с Джулией стояло в ушах, заглушая всё остальное. Её жалобный, цепляющийся голос был как последний ядовитый выдох нашего мёртвого романа. И он отравил всё.
То самое лёгкое, почти невесомое чувство надежды, что появилось после пробы Аны, рассыпалось в прах. Какая наивная глупость — думать, что можно просто стряхнуть прошлое, как снег с плеч, и пойти вперёд. Прошлое цеплялось когтями. Оно напоминало о себе в виде пустых коробок в квартире, в виде этого звонка, в виде того самого взгляда на парковке, который Ана видела и который теперь, выходит, был не концом, а лишь одной из многих болезненных сцен в бесконечном спектакле моего провала.
Я завёл машину и рванул с места, не думая о направлении. Просто чтобы двигаться. Чтобы шум мотора и мелькание огней за стеклом хоть как-то заглушили внутренний вой. Я проехал мимо арены, мимо промзоны, где светилась вывеска «Kava». Там, наверное, они сейчас. Рид и она. Сидят за прилавком, пьют кофе, говорят о простых вещах. Строят что-то настоящее на твёрдом фундаменте. А я кружу по городу, как призрак, запертый в своей старой, разбитой скорлупе.