Мы разъехались из аэропорта на такси. Дин, мрачный и молчаливый, кивнул мне на прощание и уехал в свою пустую крепость из стекла и бетона. Я же ехал сквозь пустеющие улицы с каким-то почти детским нетерпением, впервые за долгое время не думая ни о тактике, ни об ошибках прошлого матча, ни о графике на неделю.
Ключ повернулся в замке почти бесшумно. В прихожей пахло кофе и… свежей выпечкой? Я скинул сумку, разулся и шагнул в полумрак квартиры. В гостиной горел только свет маленькой лампы на моём рабочем столе. И под её светом, свернувшись калачиком в моём кресле, спала она. На коленях у неё лежал раскрытый скетчбук, в руке зажат карандаш. На столе стояла кружка с остывшим чаем и тарелка с какими-то тёмными, неровными печеньками. Видимо, её попытка «встретить с угощением».
Я остановился в дверном проёме, не в силах пошевелиться, боясь спугнуть эту картину. Она спала так беззащитно и глубоко, будто ждала всю неделю именно этого момента — когда можно будет наконец расслабиться и уснуть, потому что охрана на посту. Щека прилипла к странице блокнота, на которой был набросан… мой профиль в шлеме. Не героический, а усталый, с прищуренными от напряжения глазами. Она рисовала меня по памяти с трансляции.
Осторожно, как сапёр, я подошёл, вынул карандаш из её расслабленных пальцев, отложил скетчбук. Потом наклонился и, подсунув одну руку под колени, а другую под спину, поднял её на руки. Она весила ничего. Вскрикнула тихо, сонно, открыла мутные от сна глаза.— Тим?.. — прошептала она, и её руки автоматически обвили мою шею.— Я, — так же тихо ответил я, неся её в спальню. — Спи.— Ты приехал… — она уткнулась носом мне в шею, и её дыхание снова стало ровным и глубоким ещё до того, как я уложил её под одеяло.
Я разулся, скинул куртку и лёг рядом, просто обняв её за талию и притянув к себе спиной к груди. Её тело полностью расслабилось, растворившись в моём. Запах дорожной пыли, самолётного воздуха и усталости смешался с её тёплым, знакомым запахом сна. И в этот миг все семь дней разъездов, все победы и одно поражение, вся накопленная усталость — всё это отступило, растаяло в этом простом, абсолютном ощущении:правильное место.
Я не помню, как уснул. Помню только, как проснулся уже от яркого дневного света и тихого позвякивания на кухне. Я лежал на спине, а она, уже одетая в мою старую футболку, сидела на краю кровати и смотрела на меня. В руках она держала чашку с парящим кофе.— Доброе утро, — сказала она, и её глаза улыбались. — Или уже добрый день. Ты проспал семь часов кряду.— Лучшая смена за всю поездку, — прохрипел я, приподнимаясь на локте и принимая чашку. Кофе был крепким, почти горьким, каким я люблю. — Это что за шедевры кулинарии на столе были?Она покраснела.— Пробовала испечь имбирное. По рецепту из интернета. Получились… крепкие. Как хоккейная клюшка.Я фыркнул, делая глоток.— Зато с любовью. Ценю. Рассказывай. Про ролик. Про Мэри.
Мы проговорили за завтраком (я всё-таки рискнул попробовать одно печенье — оно и правда было твёрдым, но с приятным имбирным вкусом). Она рассказывала не как о подвиге, а как о работе: про съёмки, про то, как искала нужное состояние, про бесконечные повторы на репетициях. И в её рассказе я слышал то же, что чувствовал сам на выезде — взросление. Профессиональное, личное.