И тогда я взяла микрофон. Голосом не певицы, а прокурора на последнем слове. Низким, сдавленным, полным холодного презрения:
" I broke a heart that's gentle and true Well, I broke a heart over someone like you I'll beg his forgiveness on bended knee I wouldn't blame him if he said to me…"
В припеве мощь должна была обрушиться не яростным криком, а тяжёлой, всесокрушающей волной. Голос должен был стать сиреной апокалипсиса, звуком самой Судьбы, выносящей вердикт.
" You're no good You're no good Baby, you're no good
I'm gonna say it againYou're no good"
Мы выстраивали композицию как каток. Начиналось с давящего, неумолимого гула, затем вступал чёткий, безжалостный бит, как шаги палача. Голос нависал над этим, холодный и обвиняющий. А кульминацией должен был стать инструментальный проигрыш, где бас Джеймса и ударные Мэттью сливались в единый, карающий механизм, который не оставлял камня на камне, не оставлял надежды.
— Это… это пугающе, — сказал Мэттью, вытирая пот после очередного проигрыша. — В этом нет злости. В этом есть… констатация. Как будто мы не поём, а зачитываем диагноз. Неизлечимый.— Так и есть, — ответила я, пересматривая запись. — Мы лишаем их ауры. Их мифа о себе. Мы превращаем их из «грозных соперников» в «никудышный материал» ещё до начала игры. Это психологическое обезоруживание.
Джеймс мрачно усмехнулся.— После этого нашим парням останется только собрать «никудышный материал» в мусорный контейнер. Без эмоций. Как санитары.
Мы работали до позднего вечера, вытачивая каждую фразу, каждый переход. Это была уже не репетиция. Это была формовка оружия массового поражения. К концу я чувствовала не творческий подъём, а холодную, почти злую уверенность. Эта песня не вдохновляла. Она разрушала. И в этом была её сила.
Возвращаясь домой в ночной тишине, я уже слышала, как этот тяжёлый, беспощадный грохот ляжет на лёд будущего соперника. Мы не просто готовили новый выход. Мы готовили приговор. И мне не терпелось увидеть, как наши «Дьяволы» приведут его в исполнение.
* * *
День после такой репетиции всегда особенный. Тело ноет от напряжения, в ушах стоит гул — не от громкости, а от той чудовищной тяжести, которую мы вчера выковали. «You're No Good» — это не песня, это звуковая чёрная дыра. Она высасывает все лёгкие эмоции, оставляя после себя только холодный, тяжёлый осадок. И в такой день мир кажется слишком ярким, слишком шумным, слишком… несерьёзным.
Тим был моим громоотводом. Он не спрашивал «как прошло?» Он просто чувствовал. Когда я вернулась вчера, он молча поставил передо мной тарелку с чем-то горячим (не помню уже, с чем) и помассировал мне плечи, пока я ела, не пытаясь разговаривать. Он знал, что в такие моменты слова — это шум. А мне нужна была тишина.
Сегодня у него был выходной. Не полный — утром была лёгкая «разгонка» в тренировочном центре, но к полудню он уже был дома. Я застала его на кухне, где он с сосредоточенным видом человека, разбирающего сложный механизм, чистил и смазывал свои коньки. Запах металла, кожи и специфической смазки был странно успокаивающим. Это был запах его мира, простой и понятный.