Я кивнула, всё ещё не в силах выдавить из себя слово. Его присутствие, такое массивное и неожиданное, снова сделало меня маленькой и неуместной.— Не мешаю? — спросил он, и в его вопросе не было снисхождения или фальшивой галантности. Был простой деловой интерес.— Нет, — наконец выдавила я. — Я… тоже репетирую.— Вижу, — он прислонился к борту, сложив руки на груди. Его поза не была вызывающей. Она была… наблюдательной. — Продолжай. Не обращай внимания.
Продолжать под его взглядом было в тысячу раз сложнее, чем в полном одиночестве. Каждый нерв был натянут. Но отступать — значило признать поражение. Признать, что его присутствие имеет надо мной власть. А я уже подписала контракт. Я уже была частью этого места. Пусть пока только на бумаге и в страхе.
Я снова закрыла глаза, стараясь выключить его из своего восприятия. Сделала вдох. И запела. Тихо, без микрофона, только для проверки голоса. Звук получился сдавленным, неуверенным. Я замолчала, чувствуя, как по щекам разливается жар стыда.
С борта донёсся негромкий, но твёрдый голос:— Не на публику. На дальнюю трибуну. Вон ту, — Дин не двигаясь, кивнул куда-то вверх, в самый тёмный угол. — Представь, что там сидит один-единственный зритель, который ждёт именно этого. Только для него.
Его совет был так неожиданно точен, так лишён всякого пафоса, что я автоматически посмотрела туда, куда он указал. В пустоту. И попробовала. Я представила не море лиц, а одинокую фигуру где-то там, в вышине. И снова взяла ноту.
На этот раз голос лёг ровнее. Он всё ещё был тихим, но он не сломался.— Так лучше, — констатировал Дин. Он оттолкнулся от борта и медленно проехал вдоль него, держась на почтительном расстоянии. — Завтра софиты и шум будут давить. Нужно найти свою точку, за которую можно зацепиться взглядом. И петь ей. Остальное… придёт само.
Он остановился напротив меня, по другую сторону борта. Его лицо в полумраке было серьёзным.— В первый раз у тебя получилось, потому что ты пела от себя, а не для них. Держись этого. — Он помолчал. — Удачи завтра, Ана.
И прежде чем я успела что-то сказать, он развернулся и скрылся в туннеле, оставив меня одну с внезапной тишиной и его словами, висящими в холодном воздухе.
Я долго смотрела на пустые трибуны. Потом снова нашла взглядом тот дальний, тёмный угол. «Пой ему». Это было проще. Это было возможно. Это не было прыжком в бездну. Это был мост, перекинутый через пропасть страха.
И я попробовала ещё раз. Уже громче. Уже не так одиноко. Потому что теперь у меня был секрет. Маленький, практический совет от лучшего снайпера лиги о том, как не промахнуться. И в этой мысли было что-то невероятно укрепляющее. Меня заметили. Не как диковинку, а как коллегу по цеху, которой можно дать совет по меткости.
Лёд под ногами перестал казаться враждебным. Он стал просто рабочей поверхностью. А арена… ареной, которую предстояло завтра заполнить. Не покорить. Заполнить. Своим голосом. Своим присутствием. По одной дальней трибуне за раз.
* * *
Утро началось не со страха, а с чёткого плана на клочке бумаги, прикреплённом магнитом к моему холодильнику. «7:30 – подъём, лёгкий завтрак (йогурт, банан). 9:00 – спокойная растяжка, голосовые упражнения (не более 15 мин). 11:00 – выезд на арену. 11:30 – звук, свет. 12:00 – прогон на льду (только позиции, без голоса). 13:00 – обед (суп, куриная грудка). Далее – отдых, тишина. 17:30 – гримёрка. 18:15 – выход».