* * *
Утро началось не со света, а с гула. Нет, не в квартире — там царила привычная тишина, нарушаемая только её ровным дыханием рядом. Гул был в телефоне. Он лежал на тумбочке и вибрировал, как раненый шершень, под грузом десятков уведомлений. Я осторожно высвободил руку, на которую она уронила голову, взял гаджет и вышел на кухню, чтобы не будить её.
Экран был залит заголовками.«Ана Джонс: от тихого голоса к рёву трибун» , «Новый гимн «Дьяволов»: как талисман клуба переписал правила шоу» , «Феноменальная энергетика: выступление, которое обсуждает вся лига ». Были и цитаты игроков (в основном восторженные, но сдержанные), и мнения экспертов, и, конечно, тысячи комментариев от фанатов.«Она не поет, она ведет нас в бой», «Ничего подобного на хоккее не видел», «Где эта девушка была раньше?».
Я отпил глоток воды, холодной и безвкусной, и смотрел на строки, мелькающие на экране. Не было чувства «я же говорил». Было странное, почти отцовское удовлетворение. Расправление крыльев. Её крыльев. Она вырвалась из кокона общественных ожиданий и показала то, что хотела. И мир, скрепя сердце, принял её на её условиях. Принял и аплодировал стоя.
Из спальни донесся тихий стон. Я вернулся. Она уже проснулась, сидела на кровати, смятая и прекрасная, щурясь от пробивающегося сквозь шторы солнца.— Что это за гудение? — хрипло спросила она, голос был почти не слышен.— Последствия вчерашнего, — сказал я, садясь на край кровати и протягивая ей телефон. — Мир проснулся и хочет ещё.
Она лениво пролистала несколько заголовков, потом отложила телефон, закрыла глаза и уронила голову мне на колени.— Голова раскалывается. Горло… будто туда наждачку насыпали.— Естественно. Ты вчера выложилась на тысячу процентов, — я начал медленно массировать её виски. — Врач клуба звонил. Сказал, заедет днём, посмотрит связки. А пока — полный голосовой покой. Ни слова.Она кивнула, не открывая глаз.— А ты… ты не против? Что все вот это… — она махнула рукой в сторону телефона.— Против? — я удивился. — Я горжусь. Больше, чем когда-либо. Ты сделала то, на что мало кто способен. Ты заставила говорить о себе не как о «ком-то там», а как о явлении. Это твоя победа. Наша, — поправился я. — Но в первую очередь — твоя.
Она приоткрыла глаза и посмотрела на меня снизу вверх. В её взгляде, помимо усталости, была какая-то новая, незнакомая глубина. Осознание масштаба.— Это немного страшно.— Так и должно быть. Страх — индикатор того, что ты движешься вперёд, — сказал я, помогая ей встать и направляя в сторону ванной. — Теперь твоя задача — восстановиться. У тебя скоро новые репетиции, новые выступления. А мир… мир подождёт. Он теперь никуда не денется.
Пока она принимала душ, я приготовил завтрак: тёплую овсянку (мягкую, чтобы не раздражать горло), мёд и имбирный чай. Всё по инструкции, которую мне продиктовал по телефону врач команды.
Весь день прошёл под знаком этой новой, странной реальности. В её телефоне звонили журналисты (я вежливо, но твёрдо отклонял все запросы), приходили сообщения от восторженных знакомых и коллег. Она, по предписанию врача, молчала, общаясь со мной жестами и записками на салфетках. Это было почти смешно: грозная валькирия со вчерашнего льда, сегодня беззвучно тыкающая пальцем в кружку, чтобы попросить ещё чаю.