Выбор пал на «Beggin'». Но не на робкую мольбу. На маниакальную, отчаянную, почти унизительную страсть Måneskin. Мы не будем просить. Мы будем изображать их мольбу. Мы покажем им их же отчаяние, вывернутое наизнанку, облачённое в ослепительный, истеричный глэм-рок. Это будет последнее зеркало, в которое они посмотрят перед падением.
Перед выходом Джеймс нервно перебирал струны, выводя знакомый, судорожный рифф.— Это жестоко, — сказал он без улыбки. — Мы будем танцевать на их агонии.— Нет, — поправила я, нанося последние штрихи грима. — Мы дадим их агонии саундтрек. Чтобы они поняли, насколько она жалка и бесполезна.
Когда свет погас, и на сцену упал луч грязно-розового неонового света, зал замер в ожидании не мощи, а какого-то шока. И мы его дали.
Не с гула, а с хриплого, надрывного вопля Мэттью, врезавшего в тарелки. С первых же нот баса, которые не лились, а дёргались, как конвульсии. Я вышла к микрофону не как королева и не как судья. Я вышла как одержимая. Голосом, сорванным в самый первый куплет, полным фальшивой, театральной мольбы, которая тут же оборачивалась издёвкой:
" Cause I don't wanna lose you" " Cause I'm beggin', beggin' you! "
Но в этой мольбе не было покорности. Была истерика. Вызов. Я рвала связки, падала на колени у микрофона, вскакивала, мотала головой, и всё это — в чётком, бешеном ритме, который задавали Джеймс и Мэттью. Мы не играли песню. Мы играли нервный срыв. Срыв целой команды, целой философии, которая пришла к нам, чтобы купить победу, а теперь ползала на брюхе.
В припеве я выла. Не пела — выла, закатывая глаза, обращаясь то к небу, то к тому самому сектору, где сидели бледные, зажатые фигуры менеджмента «Торнадо»:
«I'M BEGGIN', BEGGIN' YOU-OO-OOU!»
Это было некрасиво. Это было грязно, пошло и невероятно мощно. Мы взяли их отчаяние, их последнюю надежду «вытащить» хоть одну игру, и превратили его в цирковое, позорное шоу. Мы показывали им: смотрите, вот до чего вы доведены. Вы не бойцы. Вы — попрошайки. И даже ваша мольба звучит фальшиво и жалко.
Эффект был ошеломляющим. Когда наши парни выехали на лёд, на их лицах не было боевой ярости. Была какая-то ледяная, почти научная решимость. Они смотрели на «Торнадо» не как на соперников, а как на объект, который нужно аккуратно демонтировать. А соперники… они выглядели опустошёнными ещё до начала игры. Их знаменитая скорость в первом периоде была похожа на автоматические, заученные движения. Не было души. Не было огня. Мы убили его ещё до первого вбрасывания. Нашей песней-насмешкой.
Игра была формальностью. Красивой, железной, безжалостной формальностью. Наши «Дьяволы» играли с пугающей, машинной эффективностью. 2:0 в первом периоде. 4:0 к концу второго. «Торнадо» просто откатывали смены, ожидая окончания казни.
Когда в третьем периоде счёт стал 5:0, и наша арена скандировала «Свип!», я уже не смотрела на лёд. Я смотрела на ту самую ложу. Там, где сидел Картер Вэнс, было пусто. Он ушёл. Не дождался конца. Его «династия», его купленные звёзды, его расчёты — всё это было размазано по льду нашей арены под дикий, безумный рёв толпы и под остаточный гул нашего «Beggin'», который, казалось, всё ещё висел в воздухе.