И когда позже, в полумраке спальни, она спала, прижавшись ко мне всем телом, её дыхание было ровным и глубоким, а рука бессознательно сжимала край моей майки, я лежал и смотрел в потолок. И думал.
Раньше моя личная жизнь была отдельным, строго охраняемым контуром. Туда не допускались посторонние. Даже семья — родители, старший брат — видели только внешнюю оболочку: успешного хоккеиста, серьёзного, немного замкнутого парня. Я не впускал их глубоко, потому что там нечего было показывать. Там была пустота, которую я заполнял работой.
Сейчас эта пустота была заполнена до краёв. Ею. И это новое, переполняющее чувство требовало выхода. Оно требовало… признания. Не только между нами. В большем мире. В том маленьком, но важном мире, который состоял из пары человек в родном городе, которые всё ещё беспокоились, спрашивали по телефону: «Как ты там, сынок? Никого рядом?»
Мысль познакомить её с ними возникла не как гром с ясного неба. Она зрела давно, тихо, на задворках сознания. Но сегодня, видя её вот такой — не артисткой на арене, не боевой подругой, а просто женщиной, спящей у меня на плече, — эта мысль оформилась в твёрдое намерение.
Они должны были её увидеть. Не по телевизору. Не в глянцевых статьях. Вживую. Увидеть, как она молча поправляет мне воротник, прежде чем я выйду из комнаты. Как она может сидеть час, углублённая в свой скетчбук, а потом поднять глаза и улыбнуться такой тёплой, всепонимающей улыбкой, что все проблемы мира кажутся ерундой. Они должны были увидеть её силу и её нежность. Увидеть то, что вижу я.
Это был риск. Впустить семью в нашу только что отстроенную крепость. Но я вдруг понял, что наша крепость от этого не станет слабее. Она станет больше. Обрастёт новыми, тёплыми, живыми стенами.
Я осторожно притянул её ещё ближе, почувствовав, как она что-то промычала во сне и уткнулась носом мне в шею. И в этот момент во мне не осталось и тени сомнения. Да, я познакомлю её с ними. Не сейчас. Когда она будет готова. Но это случится. Потому что она — не временное увлечение. Не «девушка на сезон». Она — та самая, с кем я строю всё. И пора начинать строить не только внутри наших четырёх стен, но и вовне. Пора показывать миру (или, для начала, его маленькой, самой важной части), что Тим Рид не просто остепенился. Он обрёл своё самое большое сокровище. И он готов его защищать не только на льду, но и за его пределами. Всеми доступными способами.
* * *
Лёд под коньками звенел по-утреннему остро, ещё не изрезанный сотнями поворотов. Тренировка была на выносливость — изматывающие круги, работа на пределе пульса. Тело жаловалось знакомой, глухой болью, но разум был странно светел и ясен. Как будто вчерашняя тишина и тепло вымыли из головы привычный тяжёлый осадок концентрации, оставив только чистую, холодную эффективность.
Я шёл очередной круг, ловя ритм дыхания, когда рядом поравнялся Дин. Он обычно молчал на таких тренировках, сохраняя силы. Сегодня он метнул на меня быстрый взгляд.— Что-то ты сегодня, Рид, не похож на себя, — хрипло бросил он, не сбавляя хода.— Это как? — откликнулся я, не оборачиваясь.— Не знаю. Более… расслабленный. Или собранный по-другому. Как будто тебе здесь не надо ничего доказывать. — Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание на вираже. — Это она, да? Домашняя атмосфера.