И я вышла. Не в блеске. В черном, с лицом, исчерченным серебряными, как слёзы, линиями грима. Первый удар барабана грохнул, как удар сердца под водой. И мой голос, хриплый, сорванный, вырвался не песней, а заклинанием:
«I am the champion!»
Я вкладывала в каждый звук всё: нашу общую боль, наше падение, нашу злость на самих себя. Я пела не для зала. Я пела сквозь стены, в ту самую раздевалку, где они сейчас сидели, с опустошёнными душами. Я пыталась влить в них эту дикую, необузданную энергию выживания, эту готовность разорвать всё зубами.
На сцене мы с ребятами выкладывались на разрыв. Джеймс рвал струны, Мэттью бил в барабаны, будто хотел их проломить. Свет бил в глаза ослепительными вспышками, будто призывая к пробуждению. Это было самое мощное, самое отчаянное выступление в моей жизни.
И они вышли. Наши парни. Их лица были не воодушевлёнными. Они были пустыми. Как будто моё заклинание прошло сквозь них, не задев. Они выкатились на лёд, и с первой же смены стало ясно — искра не зажглась. Они двигались правильно, но без огня. Без того самого, безумного куража, который был в них, когда они были непобедимы.
А «Громобои»… они вышли уверенными хищниками. Они не боялись больше ни нашей арены, ни нашего гнева. Они видели перед собой не чемпионов, а теней. И они принялись эти тени методично добивать.
Игра стала похоронным маршем. Мы забили первыми — сухой, безэмоциональный гол Андерса после скидки. 1:0. Но даже этот гол не разбудил нас. Он лишь на минуту заглушил рёв трибун. Они сравняли. Потом вышли вперёд. Каждый их гол был как нож, всаживаемый медленно и точно. Наши попытки отыграться были нервными, рваными, лишёнными какой-либо идеи.
Я смотрела с края льда, и у меня внутри росла чёрная, ледяная пустота. Я видела, как Тим, сделав невероятное усилие, прорывается один на один… и неточно бросает в грудь вратарю. Видела, как Дин ввязывается в силовую, не ту, что нужно. Видела, как в их глазах гаснет последняя надежда.
Третий период мы просто… доживали. «Громобои» контролировали шайбу, тратили время, а мы бессильно метались, уже не веря в чудо. Последняя шайба в пустые ворота прозвучала похоронным звоном. 4:1. Серия проиграна. Финал конференции проигран.
Когда финальная сирена оглушила арену, воцарилась та тишина. Тишина краха мира. А потом её разорвали не крики трибун «Громобоев», а звук, от которого сжимается сердце. Плач. Тихий, сдержанный, но всеобъемлющий. Плач детей, женщин, суровых мужчин в свитерах с нашей эмблемой. Вся наша крепость, наша семья, рыдала.
Я стояла за бортом, и слёзы текли у меня по лицу, стирая серебряный грим чёрными полосами. Я не пыталась их сдержать. Я смотрела, как наши парни, согнувшись, почти не глядя, жмут руки победителям и уплывают в туннель. Как Андерс, наш капитан, с сухим, застывшим лицом, последним покидает лёд. Как Тим, проходя мимо, даже не поднимает на меня глаз.
И я поняла страшную вещь. Моя песня, моё последнее, самое мощное заклинание — оно не сработало. Не потому, что было плохим. А потому, что нечего было воскрешать. Дух был уже мёртв. Убит сомнениями, страхом, той самой глупой гордостью в пятой игре и безжалостным прессом неудачи. Я пела реквием по чемпиону, который уже умер. А они просто вышли отдать последний долг.