Он кивнул и вышел, оставив нас с его словами и с нашей пустотой. Они не заполнили дыру внутри, но… обнесли её края. Поставили границу. Да, мы проиграли. Но мы не опозорились. Мы сражались. И в этом был какой-то горький, крошечный смысл.
Тим
После той встречи с Аной в коридоре я вернулся в раздевалку, когда там уже почти никого не было. Скинул форму механически, принял ледяной душ, который не смыл усталости, только вогнал её глубже в кости. Речь Брукса я слышал краем уха. Он был прав. Мы оставили всё. Но «всё» оказалось недостаточно. И самое страшное было даже не это.
Самое страшное было то, что случилось после финальной сирены. Не на льду. Внутри. Та пустота, о которой я ей сказал. Ощущение, что всё, во что мы верили — наша несокрушимость, наша связь, эта магия, которую она создавала, — оказалось хрустальным замком. Красивым, но хрупким. И «Громобои» просто ткнули в него пальцем в нужном месте.
А потом её слёзы. Её беззвучные рыдания, когда она обнимала мою голову. Она, наша твердыня, наше секретное оружие, плакала. И в её слезах было отражение моего собственного краха. Мы оба рухнули вместе с этой мечтой. И теперь сидели в её обломках.
Я вышел из душа и увидел Дина. Он сидел на скамейке и смотрел на свои руки.— Тим, — хрипло сказал он, не поднимая головы. — А что, если… если мы уже не сможем? Вернуть это? Ту ярость. Ту веру.
Я сел рядом. Не для того, чтобы подбодрить. У меня не было слов для этого.— Не знаю, — честно ответил я. — Но Брукс прав в одном. Мы — команда, которая дошла до седьмой игры финала. Это факт. А факты — они крепче веры. Их нельзя отменить. Мы это сделали. Проиграли — да. Но сделали. А раз сделали один раз — сможем и ещё. Может, не завтра. Может, не с той же музыкой. Но сможем.
Он кивнул, но в его глазах сомнение не рассеялось. Оно и во мне сидело, холодным червём. Но сейчас нужно было делать хоть что-то. Хоть как-то собрать осколки.— Идём, — сказал я, вставая. — Пора уезжать. Арена уже пустая.
Мы вышли в ночь, и она ждала у служебного выхода. Не в машине, не вдалеке. Просто стояла, прислонившись к стене, завернувшись в свой чёрный плащ. Её лицо было бледным и размытым от слёз, но теперь — спокойным. Пустым, как и у нас.
Никто не сказал ни слова. Она молча села в машину рядом со мной. Дин ехал с нами на заднем сиденье, уставившись в темное стекло. Мы ехали по ночному городу, и тишина в салоне была не неловкой — она была исчерпанной. Мы исчерпали всё: силы, эмоции, слова.
Мы привезли Дина к его дому, коротко кивнули на прощание. Остались вдвоём. Дорога до нашего дома прошла в том же молчании. Но это уже была не тишина поражения. Это была тишина после. После битвы, после бури, после всего.
Дома мы скинули вещи в прихожей и просто рухнули на диван в гостиной. Не обнимаясь. Не разговаривая. Просто сидели рядом, плечом к плечу, глядя в одну точку в темноте. Её рука нашла мою и сжала — не для утешения, а чтобы удостовериться, что мы оба ещё здесь. Что мы выжили.
И в этой тишине, в этой полной опустошённости, начинало прорастать что-то новое. Не надежда. Ещё нет. Просто факт. Факт, что мы здесь. Вместе. Что сезон закончился. Что мы проиграли. И что завтра будет другой день. День без тренировок, без разборов, без ожидания следующей игры. Просто день.