И всё шло идеально. Я ловила волну адреналина, чувствовала, как зал замирает, вовлечённый в этот гипнотический транс. Я делала сложный проход по центру льда, откинув голову назад, голос на максимальной мощности, когда краем глаза заметила движение у самого борта.
Техник, поправлявший кабель, резко выпрямился и неуклюже отступил прямо на мой путь. Увидел меня слишком поздно. Его глаза округлились в ужасе.
Столкновение было мгновенным и жёстким. Моя нога, скользившая по льду, наткнулась на его тяжелый ботинок. Я не упала красиво, как в постановке. Меня выбросило вперёд с нелепой, сокрушительной силой. Лёд встретил меня неумолимым ударом в бок, в голову. Звон в ушах. Острая, белая боль в боку. Грохот музыки, который вдруг стал далёким и искажённым.
Я попыталась встать на колено, но мир поплыл. Сквозь туман я видела, как Кейт бросилась ко мне, как зажегся красный свет у борта. И тогда, сквозь рябь в глазах, я увидела его.
Не врача. Не техника. Дина Фроста. Он выскочил на лёд из зоны игроков, где «Дьяволы» уже выстраивались на своё вбрасывание. В полной экипировке, с клюшкой в руке. Его лицо под шлемом было искажено не гневом, а чем-то другим — чистой, животной паникой. Он даже не бежал — он рванулся ко мне, скользя, едва не падая сам.
Он рухнул на колени рядом, оттеснив Кейт одним движением плеча.— Джонс! — его голос прозвучал резко, хрипло, прямо у моего уха. — Не двигайся. Где болит?
Я попыталась что-то сказать, но только слабо выдохнула. Боль в боку была огненной.— Ребро, — прошептала я. — Голова… кружится.
Я видела, как его взгляд метнулся к моему боку, к неестественному положению тела. Его лицо, обычно непроницаемое, стало серым. Он снял перчатку и очень осторожно, кончиками пальцев, провёл по моему виску, проверяя, нет ли крови.— Эй! — крикнул он через плечо, и его голос, привыкший владеть тишиной раздевалки, прорезал весь гул арены. — Носилки! Быстро!
Он даже не смотрел на тренера, на капитана, на игру, которая вот-вот должна была начаться. Его мир в этот момент сузился до меня, до лужицы света на льду и до нарастающей в его глазах ярости — но не на меня. На ситуацию. На боль. На то, что что-то пошло не так, вышло из-под контроля.
Санитары вынесли меня на носилках. И прежде чем меня унесли в тоннель, я увидела, как Дин, всё ещё стоя на коленях, резко сорвал с себя шлем и швырнул его об лёд. Не в истерике. В немом, сконцентрированном бешенстве. Потом он поднялся, не глядя на трибуны, и, не обращая внимания на начинающуюся игру, пошёл следом за носилками. Капитан Андерс что-то крикнул ему вслед, но Дин лишь отмахнулся, даже не обернувшись.
В машине скорой было шумно и холодно. Я лежала, прислушиваясь к боли, и сквозь полуоткрытые веки видела его. Он сидел на откидном сиденье напротив, всё ещё в коньках и развязанных щитках, скрестив руки на груди. Его взгляд был прикован к моему лицу, но он не смотрел на меня как на человека. Он смотрел как на повреждённый актив. Его челюсть была сжата так, что вздулись вены на шее.— Глупость, — прорычал он сквозь зубы, обращаясь, казалось, к самому себе. — Несогласованность. Полный бардак.— Я… я сама не заметила, — пробормотала я.— Не твоя вина, — отрезал он, переведя на меня ледяной взгляд. — Твоя задача — выступать. Их задача — обеспечить безопасность. Они не справились. — Он отвернулся, уставившись в стену машины, но напряжение от него исходило почти осязаемое.