И тогда он поцеловал меня. Это не был нежный поцелуй у машины. И не благодарный после ужина. Этот поцелуй былголодным . Таким же пряным, острым и насыщенным, как та пицца. В нём была вся накопившаяся за день напряжённость, всё облегчение, вся гордость и дикое, животное желание. Его язык требовал ответа, и я отдала его, вцепившись пальцами ему в волосы, притягивая его ещё ближе.
Он отпускал мои губы, чтобы целовать шею, ключицы, место, где бьётся пульс, и каждый раз возвращался ко рту, будто не мог насытиться. Его руки, большие и грубоватые, скользили под моей футболкой, ладонями обжигая кожу на спине, на боках. В его прикосновениях не было неуверенности. Была та же уверенность, с которой он вёл переговоры по контракту или выигрывал силовой приём. Он знал, чего хотел. И я, к своему удивлению, знала, что хочу того же.
— Тим… — вырвалось у меня между поцелуями, больше стон, чем имя.— Я здесь, — прошептал он в ответ, и его губы снова нашли мои. — Я всегда здесь.
Он приподнялся на локте, давая нам обоим глоток воздуха. Его дыхание было сбившимся, тёплым веером на моей коже. В его глазах, настолько близких, что я видела каждую тёмную точку в радужке, бушевала целая буря. Желание, да. Но и что-то более глубокое, охраняющее.— Мы… можем остановиться, — выговорил он хрипло, и каждое слово давалось ему усилием. — Если ты… если это слишком быстро.
Я посмотрела на него. На этого сильного, контролирующего себя человека, который сейчас дрожал от напряжения, как натянутая тетива, но заставлял себя остановиться. Ради меня. Чтобы дать выбор. И в этот момент я поняла, что не хочу выбора. Хочу его. Только его. Со всей его решимостью, его заботой, его голодом.
Я не ответила словами. Я приподнялась и сама поймала его губы в следующем поцелуе. Мой жест был яснее любых слов. Нет, не останавливаться. Не сейчас.
С его губ сорвался глухой, одобрительный звук. И тогда контроль, который он так тщательно выстраивал, дал трещину. Его поцелуи стали ещё жарче, а прикосновения — смелее. Его рука, тёплая и шершавая, скользнула с моего бока на живот, вызывая мурашки, а затем медленно, давая мне время отреагировать, двинулась выше, под тонкую ткань моего топа. Когда его ладонь, грубая от мозолей, накрыла мою грудь, я вздрогнула и прошептала его имя. Не в протест. В подтверждение.
Он замер, прислушиваясь к моему дыханию.— Хорошо? — спросил он, и в его голосе была хриплая нежность, перекрывающая всю его силу.— Да, — выдохнула я, и мои руки потянулись к подолу его футболки, нащупывая кожу под тканью. — Очень.
Это было как падение. Стремительное и неостановимое. Одежда мешала, была лишней, и мы, сплетаясь в немой, торопливой борьбе, помогали друг другу избавиться от неё. Он скинул футболку одним резким движением, и в полумраке я увидела знакомый рельеф его тела — широкие плечи, мощную грудь, шрамы и синяки, карту его мужской, суровой жизни. Моё дыхание перехватило. Не от страха. От осознания, что эта сила теперь направлена на меня. Чтобы беречь. И чтобы желать.
Его руки снова нашли меня, уже без преград, и его прикосновения были одновременно нежными и требовательными. Он исследовал каждую линию моего тела, будто запоминая новую тактику, каждую впадину и изгиб, и я тонула в этих ощущениях. В тяжести его тела, в запахе его кожи, в тихих, хриплых словах, которые он шептал мне на ухо: «Ты такая… красивая… моя…».