Он шагнул ближе, и пространство между нами исчезло. Он прижал ладонь к кирпичу у моей головы, наклонился. Его дыхание коснулось моей кожи. Вспышки камеры застрекотали, как сумасшедшие, но мир сузился до его глаз, до его запаха — кофе, кожи, чего-то родного и бесконечно своего. Он не целовал меня сразу. Он просто смотрел, давая мне и камерам этот момент напряжения, ожидания. А потом его губы накрыли мои.
Это не был поцелуй для съёмки. Это был наш поцелуй. Тот самый, что случается на кухне посреди ночи, или утром, в полусне. Немного грубый, безраздельно властный, но в самой его глубине — бездонная нежность. Его рука соскользнула с кирпича на мою шею, большие пальцы провели по линии челюсти. Я отозвалась, забыв про камеры, про Нейта, про всё. Мои пальцы вцепились в толстую ткань его худи. Мы жили в этой точке соприкосновения, где не было ни «Дьяволов», ни «Kava», ни прошлого, ни будущего. Только мы.
Щелчки прекратились. Наступила тишина, которую нарушал только звук нашего дыхания. Мы разомкнулись медленно, лбом к лбу. Его глаза были тёмными, почти чёрными от эмоций.
— Вот это… это обложка, — раздался сдавленный возглас Джейка где-то позади.
Тим отступил на шаг, его рука скользнула по моей руке до кончиков пальцев, прежде чем отпустить. Все засуетились, заговорили взволнованно. А я стояла, прижавшись спиной к холодной стене, пытаясь поймать дыхание и вернуться в реальность. На губах всё ещё горело от его прикосновения, а внутри всё ликовало и пело. Это был самый честный кадр за весь день. Возможно, за всю жизнь.
Но именно в этот момент, когда эйфория от поцелуя должна была заполнить всё, из глубины, как ледяной осколок, всплыло то самое предчувствие. Оно не имело формы. Это был просто холодный укол под рёбра, внезапная дрожь по коже, не связанная с температурой в студии. Взгляд, будто скользнувший по мне со стороны, от двери. Я резко обернулась. В дверном проёме, в полумраке коридора, никого не было. Только тень от стойки с одеждой.
— Всё в порядке? — Тим был рядом, его брови сошлись.— Да, — быстро ответила я, заставляя себя улыбнуться. — Просто… отвлеклась. Всё хорошо.
Но это было неправдой. Хорошо не было. Было прекрасно, головокружительно, но под этим, как под тонким, прозрачным льдом, чернела трещина безымянной тревоги. Как будто эта вспышка чистого счастья была чем-то запретным, за которым последует расплата. Как будто за нами наблюдали. И наблюдатель этому счастью не рад.
Остаток съёмок прошёл в лёгком тумане. Я выполняла указания, Нейт был доволен, Тим ловил мои взгляды, и в них читался немой вопрос. Я отводила глаза. Не хотела портить ему этот день. Не хотела признаваться в иррациональном страхе, который, казалось, витал в самом воздухе студии, смешиваясь с запахом старого кирпича и новой одежды.
Когда всё закончилось, и мы остались одни, собирая вещи, он подошёл сзади, обнял за талию и прижал подбородок к моему плечу.— Ты сегодня была невероятной. А этот поцелуй… — он замолчал, и его голос стал тише. — Он был настоящим. Для них, для нас. Для всех.— Да, — прошептала я, закрывая глаза, наслаждаясь теплом его тела, пытаясь им растопить внутренний лёд.— Но что-то не так. Скажи.