На последнем слове Мэттью врезал по малому барабану, Джеймс сделал резкий слайд по струнам, а я ударила по клавише, которая звучала как сирена воздушной тревоги. Мы замерли. В ушах стоял звон.Мэттью вытер пот со лба и оскалился:— О да. Это уже не песня. Это силовой приём. Прямо в челюсть.— Тут нельзя петь, — сказала я, ещё ловя дыхание. — Тут нужно провозглашать. Каждая строчка — как клятва на крови. Как выкрик перед броском под шайбу.Джеймс кивнул, перебирая струны, находя ту самую, «кровавую» тональность:— Структура должна быть жёсткой, как броня. Куплеты — как построение, сдержанные, угрожающие. Припев — это сам бросок. Полная, безудержная мощь. А бридж…— Бридж будет падением, — перебила я. — Тишина. Только мой шёпот и одинокий удар тарелки. Как момент перед бурей. Перед решающей атакой.— И тогда финальный припев, — закончил Мэттью, — должен разрушить всё к чертям. Все стены. Весь звук. Чтоб после него осталась только тишина и звон в ушах. Как после победы.
Мы снова погрузились в работу. Выковывали каждую секцию, как кузнецы — меч. Спорили о гармонии, подбирали дисторшн, который резал бы слух, но сводил с ума. Это была уже не репетиция. Это была подготовка. Мы собирали звуковую бомбу, которую предстояло заложить под трибуны на следующей домашней игре.
Когда мы, наконец, выдохлись, студия была наполнена тяжёлым, насыщенным звуком, как воздух после грозы. Моё горло саднило, пальцы Джеймса были красными, а Мэттью сидел, обхватив голову руками, с блаженной улыбкой усталости.— Они не готовы, — хрипло сказал я, глядя на свои заметки, испещрённые пометками «ярость», «рваный ритм», «срыв».— Мы и не должны их готовить, — отозвался Джеймс, убирая бас. — Мы должны их сокрушить. С первого аккорда.Я кивнула, глядя в окно, где уже темнело. Где-то там Тим и ребята, наверное, уже смотрели записи будущего соперника, строили свои планы войны.А у нас был готов её саундтрек. Гимн ярости, который должен был стать их боевым кличем. Глава о дисциплине была закрыта. Пришло время для главы о гневе.Я улыбнулась. Мне уже не терпелось надеть чёрное и выйти на свет софитов, чтобы объявить: война объявлена. И мы к ней более чем готовы.
* * *
Я стояла на тёмной сцене «Девилз-Арены» и чувствовала, как от пустых трибун тянет холодом. Тишина была оглушительной, тяжёлой, и в ней — море призраков прошлых побед. Но сегодня мы были здесь не для них. Сегодня наша арена была студией, а трибуны — экраном, в который смотрела команда, находящаяся за тысячи километров.
Сквозь наушник я слышала голос Криса, нашего оператора: «Готово. Связь с их раздевалкой прямая. Картинка и звук идут чисто. Они все перед экраном».Сердце ударило один раз, гулко, как тот самый малый барабан, по которому вот-вот обрушится палка Мэттью. Это была атака. Не на слушателей, а на них. На наших ребят. Мы должны были не спеть им песню. Мы должны были передать им ярость. Перелить её по проводам, как электрический ток.
Я посмотрела на Джеймса. Он стоял неподвижно, вцепившись в гриф баса, его пальцы замерли над струнами. Готовность была абсолютной. Я кивнула Мэттью. Он поднял палочки, и в его глазах вспыхнул тот самый, дикий огонь.