Я стоял чуть в стороне, наблюдая, как Ана, наконец, расслабилась. Как она улыбнулась в ответ на шутку Келлера, как кивнула на что-то серьёзное, что говорил ей Андерс, склонившись к её уху. Она была здесь не чужаком. Она была частью этого стального организма. Частью нашей победы.
И когда праздник снова набрал обороты, и музыка взорвалась с новой силой, я увидел, как она отодвинула бутылку с водой и взяла протянутый кем-то из парней пластиковый стаканчик с тем, что в нём было. Она сделала маленький глоток, поморщилась от крепости, но не выплюнула. Просто поставила стакан и снова улыбнулась — уже без тени смущения. С улыбкой равной. Той, что говорила: «Да, мы это сделали. Вместе».
Андерс, проходя мимо меня к выходу (он всегда уходил первым, давая команде гулять), положил руку мне на плечо.— Хорошо, что позвали её, — сказал он тихо. — Она это заслужила. Больше, чем кто-либо.
Я кивнул. Он был прав. Она заслужила не просто тост. Она заслужила своё место в этой раздевалке. В этой истории. И глядя на её улыбку в кругу наших окрылённых победой «дикарей», я знал — для неё это было лучшей наградой. Лучше любых аплодисментов.
* * *
Праздник в раздевалке длился недолго — по крайней мере, для нас. После тостов, после того как парни выплеснули на Ану, Джеймса и Мэттью всю свою буйную, простодушную благодарность, наступила фаза тихого, мужского удовлетворения. Кто-то сидел, уставившись в пол с блаженной улыбкой, кто-то негромко вспоминал ключевые моменты. Мы с Аной переглянулись — и без слов поняли, что пора.
Мы выскользнули почти незаметно. Ночь за стенами арены была прохладной и тихой, резко контрастируя с адским грохотом, который мы только что покинули. В машине царила блаженная тишина. Она откинула голову на подголовник и закрыла глаза. Я не включал радио. Звуковое пространство было перенасыщено. Ему нужно было отстояться.
Дом встретил нас не просто тишиной. Мирной, глубокой тишиной, в которой слышно тиканье кухонных часов и отдалённый лай соседской собаки. Мы скинули верхнюю одежду в прихожей, и я первым делом пошёл на кухню, включил чайник. Не пиво, не шампанское. Чай. Что-то настоящее, простое, очищающее.
Ана прошла в гостиную и плюхнулась на диван, сбросив сапоги. Я принёс две большие кружки, сел рядом. Мы сидели, обжигаясь горячим напитком, и не говорили ни слова. Слова закончились там, в гуле арены и криках раздевалки. Здесь они были не нужны.
Потом она, не открывая глаз, произнесла:— Они… настоящие.— Кто? — спросил я, хотя прекрасно понимал.— Все они. Дерек, который кланялся. Этот мальчик Ларссон с водой. Андерс… с его речью. — Она наконец открыла глаза и посмотрела на меня. В них не было усталости. Была какая-то чистая, отточенная ясность. — Это было не «спасибо за шоу». Это было… признание. Как равной. В бою.
— Потому что ты и была равной, — сказал я просто. — Ты выходила на поле боя раньше нас. Ты готовила плацдарм. И они это почувствовали кожей. Настоящие — да. Они не умеют по-другому. Либо ты свой, либо нет. Сегодня ты стала своей.
Она кивнула, сделала ещё глоток и поставила кружку.— Я так вымотана, что, кажется, слышу тишину. Настоящую тишину. Без баса, без бита, без этой… вечной вибрации ожидания.