И тогда я начала. Но не петь. Произносить. Низким, лишённым всякой теплоты, почти механическим голосом, который потом, в миксе, должен был переплестись с чистым, ледяным сопрано вокалистки Halocene (его мы планировали добавить фонограммой, создав эффект диалога души и тела):
«I've become so numb… (Я стала такой бесчувственной…) I can't feel you there… (Я не чувствую тебя рядом…)»
Это были не слова человека. Это был голос самой Защиты. Голос щита, который принял на себя столько ударов, что забыл, что такое боль.
Мэри стояла в центре, глаза закрыты, её тело было абсолютно неподвижно, но каждая мышца казалась напряжённой до предела. Она искала ту позу, тот жест, который передаст не борьбу, а выдерживание. Не атаку, а несокрушимое терпение.
По её сигналу вступали Джеймс и Мэттью. Но не с яростью. С тяжёлым, неумолимым, медленным ритмом, похожим на движение огромных, древних шестерёнок. Барабаны били не по тарелкам, а в глухую, массивную «бочку» — звук удара кулака в забрало. Бас гудел, как турбины подземного крейсера.
Мы строили композицию как нагнетание давления. От ледяной, скрипичной тишины — к давящей, механической мощи. Кульминацией должен был стать момент, когда всё, кроме этого гула и одного-единственного, повторяющегося, гипнотического вокального заклинания «Numb», не стихало, а наоборот, нарастало, заполняя всё пространство, пока слушатель не начинал чувствовать эту «онемелость» физически.
Сара, скрипачка, вытирая пот со лба, сказала:— Это ужасно. В этом нет надежды. Только… выносливость.— Именно, — ответила я, голос был хриплым. — Надежда — это эмоция. Её можно выбить. А выносливость… это состояние. Как гранит. Его можно только дробить, миллиметр за миллиметром. И мы дадим нашим парням стать этим гранитом. Мы дадим им почувствовать, что даже когда они перестанут чувствовать всё остальное — усталость, боль, страх — они всё равно будут стоять. Потому что они — одно целое.
К концу репетиции мы все, включая обычно неугомонного Мэттью, сидели в полном изнеможении. Мы не создавали энергию. Мы создавали её антипод — абсолютную, несгибаемую устойчивость. Оружие не для победы над врагом, а для того, чтобы пережить его.
— Они услышат это, — тихо сказал Джеймс, глядя на свой бас, — и поймут, что против них вышла не команда. Против них вышла крепость. И у их тарана просто не хватит времени, чтобы её пробить.
Мэри открыла глаза. В них не было усталости. Была холодная уверенность.— Я знаю, как это станцевать. Вернее, как это не танцевать. Это будет похоже на ритуал. На посвящение в несокрушимых.
Мы разошлись в тишине. Не было привычных шуток или обсуждений. Мы выковали не песню. Мы выковали обет. Обет стоять. До конца. И теперь нам предстояло передать его тем, кому он предназначался — нашим «Дьяволам». Чтобы в первой игре финала они вышли на лёд не просто игроками. А живой, дышащей стеной, для которой не существует понятия «отступить».
Тим
Вернувшись домой после той чудовищной репетиции, Ана была похожа на призрак. Не в смысле слабости — нет. Она была прозрачной от концентрации, будто вся её физическая сущность ушла на то, чтобы удержать в голове тот титанический, давящий звук. Она молча скинула куртку, прошла на кухню и села за стол, уставившись в одну точку. Я знал это состояние. Это не было опустошением. Это была перезагрузка после создания чего-то настолько монументального, что мир вокруг кажется бутафорским.