Когда машина выехала на многополосную магистраль, несущуюся между небоскрёбами под палящим солнцем, я наконец выдохнула. Выдохнула всё: горечь поражения, усталость от репетиций, тяжесть прощальной церемонии. Мы были в месте, где наша история, наша боль, наше величие и наши падения не имели никакого значения. Здесь мы были просто двумя любыми туристами с чемоданом. И в этом была освобождающая, почти пьянящая сила.
Я посмотрела на Тима. Он смотрел в окно, и в его глазах отражались проплывающие мимо чудеса света. Не было привычной аналитической оценки. Было чистое, детское любопытство.— Ну что, — сказала я, беря его руку. — Готов к приключению на другой планете?Он повернулся ко мне, и в его улыбке не осталось и тени той пустоты, что была в подтрибунье.— Больше чем готов. Давай потеряемся.
И мы поехали. В сердце этого рукотворного чуда. Где не было льда. Не было музыки для битвы. Была только жара, невероятные виды и мы — двое людей, которые прилетели с другой планеты под названием «прошлый сезон» и теперь должны были научиться жить в этом новом, ослепительном «сейчас». И первый урок начинался прямо сейчас, с первого глотка нестерпимо горячего, сухого воздуха, который пах свободой.
* * *
Жара в Дубае была не стихией, а состоянием бытия. Она пронизывала всё, заставляла двигаться медленно, дышать глубже, думать проще. После нескольких дней среди стекла и бетона нас потянуло к настоящему, к тому, ради чего, в общем-то, и затевался побег. Мы сели в такси и поехали на общественный пляж Джумейры, подальше от приватных берегов отелей.
Здесь было иначе. Шумно, многолюдно, пестро. Запах солнцезащитного крема, жареной кукурузы, моря и пота. Мы нашли относительно тихое место у самой воды, сбросили сандалии и ступили на песок. Он был неожиданно горячим, почти обжигающим, и мы с визгом побежали к кромке прибоя.
Персидский залив встретил нас тёплой, ласковой, изумрудной водой. Мы зашли по колено, потом по пояс, и просто стояли, покачиваясь на лёгких волнах, глядя на линию небоскрёбов на горизонте — сюрреалистичный пейзаж, где пустыня рождала стеклянные каньоны, а они, в свою очередь, выходили к древнему, вечному морю.
Тим стоял позади меня, обняв за талию, его подбородок лежал у меня на мокром плече. Мы молчали. Не было нужды в словах. Шум волн, крики чаек, далёкий смех детей — всё это создавало белый шум, в котором тонули все прошлые мысли. Я чувствовала, как его тело, привыкшее к жёсткой мускулатуре конькобежца, наконец-то расслабляется, подчиняясь не ритму смены, а ритму прибоя.
Он повернул меня к себе. Капли солёной воды стекали по его скулам, загорелое за эти дни лицо было спокойным, а глаза… в его глазах не было ни боли, ни пустоты, ни даже привычной хитринки. Была ясность. Простая, чистая ясность человека, который находится именно там, где должен быть.
Он не сказал «я люблю тебя». Не сказал ничего. Он просто наклонился и поцеловал меня. Это был не страстный, голодный поцелуй, рождённый от напряжения. Это был медленный, исследующий поцелуй. Поцелуй, в котором было знакомство заново. Вкус соли на наших губах был общим. Солнце, припекающее спины, было общим. Этот миг, вырванный из времени и пространства, был нашим общим.