Ночью, в моей старой комнате под крышей, где пахло деревом и сушёной мятой, мы не занимались любовью так часто, как в Дубае. Здесь была другая близость. Она была в том, как он притягивал меня к себе во сне. В том, как мы просыпались от первого петуха и, не открывая глаз, слушали, как просыпается дом: скрип ступенек, голос мамы на кухне, стук кофейной мельницы. Это было слияние не только тел, но и ритмов жизни.
На исходе второй недели, когда мы с Тимом чистили вечером рыбу, которую сами же и поймали, он сказал, не глядя на меня:— Я теперь понимаю, откуда у тебя эта… сталь. И эта нежность. Тут. В этом месте. Твои родители… они как скала. Тихая. Но нерушимая.— Они приняли тебя, — сказала я.— Они приняли меня, — поправил он, наконец подняв глаза. — Не того, кого показывают по телевизору. А того, кто колет дрова и режет морковку кубиками. И знаешь что? Мне этот парень нравится гораздо больше.
В день отъезда мама наготовила нам целую корзину еды. Папа молча пожал Тиму руку, и в этом рукопожатии было больше слов, чем во всех речах вместе взятых.— Приезжайте ещё, — просто сказала мама, обнимая нас обоих разом. — Место вам всегда есть.
И когда мы выезжали на трассу, оставляя за спиной зелёный островок Джонсленда, в машине не было грусти. Была наполненность. Тихая, глубокая, как наша речка. Мы везли с собой не просто воспоминания. Мы везли фундамент. Фундамент, сложенный из колотых поленьев, маминых пирогов, папиных историй у костра и того нового, простого, настоящего «я», которое каждый из нас открыл в себе и в другом здесь, в этих двух неделях вне времени. И теперь, что бы ни ждало нас впереди — новый сезон, новые вызовы — у нас был этот тыл. Нерушимый, как Джон, и тёплый, как Татия. И это было больше, чем любая подготовка к чемпионату. Это была подготовка к жизни.
Глава 94. Тим
Я нервничал, но на этот раз нервозность была другого свойства. Не страх отвержения — с этим было покончено в первый визит Аны, когда мама, к моему изумлению, сразу заприметила её «умные глаза и верные руки», а папа оценил, что она слушает, не перебивая. Нет.
Я боялся разочарования. Контраста. Что после сытой, шумной, пахнущей землёй и дымом свободы Джонсленда, этот мой отчий дом — уютный, предсказуемый, пахнущий яблочным пирогом и лаковым полом — покажется Ане… мелковатым. Скучным. Лишённым той самой философии.
— Ты мрачнее тучи, — Ана ткнула меня пальцем в щёку, пока я искал место для машины на заставленной соседскими авто улице нашего старого района.— После твоих бескрайних полей и папиных костров… Здесь же просто дом, — буркнул я.— Именно, Тим, — она улыбнулась. — Просто дом. Где живут твои родители, которые любят тебя. В этом и есть вся прелесть.
И как всегда, она оказалась права.
Нас встретил не звонок ухоженного дверного звонка, а распахнутая настежь дверь и голос мамы, Хелен, несущийся с кухни:— Идут, Дэвид, идут! Тимми, веди Ану сразу сюда, тесто сейчас убежит!
Дом был не безупречным, а живым. На вешалке — папина рабочая куртка рядом с маминым плащом. На полке в прихожей — мои детские кубки за «Лучшего нападающего» в окружной лиге, рядом с вазой, которую я слепил в пятом классе. Пахло корицей, тушёной говядиной и… краской? Да, откуда-то шёл едкий, знакомый запах.