И в этот миг меня накрыло волной абсолютной, неконтролируемой гордости. Не как у тренера за подопечного. Как у мужчины за свою женщину. Она не просто раскрывалась. Она выворачивала наизнанку самое сокровенное, самое сильное, что в ней было, и швыряла это в лицо пятнадцати тысячам незнакомцев. Без страха. Без защиты. С вызовом. И это было самое красивое и самое страшное, что я когда-либо видел.
Я кайфовал. От каждой её сбитой на крике ноты, от каждого яростного взмаха руки. Я кайфовал от того, что все эти люди, весь этот стадион, наконец видят то, что я знал с самого начала. Видят её настоящую. Не милую артистку, а титаническую, сложную, безумно сильную личность. И они принимают её на её условиях. Они рычат в ответ. Они принадлежат ей в эту минуту.
Когда она, исчерпав последнюю каплю сил, рухнула на колено, а зал взревел, я не аплодировал. Я просто стоял и смотрел. И чувствовал, как где-то глубоко внутри, под грудой брони и расчётливости, растёт что-то огромное и тёплое. Восхищение. Безграничное. Я восхищался её смелостью, её талантом, её силой. И в этом восхищении не было ни капли собственничества. Была радость за неё. Чистая, как горный воздух.
* * *
Дома. Тишина, нарушаемая только тиканьем часов. Она сидела на диване, завернувшись в плед, с пустым взглядом, уставшая до состояния полного опустошения. Я подошёл, сел рядом, не касаясь её.— Как ты? — спросил я тихо.Она медленно повернула ко мне голову. В её глазах не было триумфа. Была глубокая, почти шоковая усталость.— Я… не знаю. Всё как в тумане. Я… я сделала это?— Ты не «сделала». Ты совершила подвиг, — сказал я, и слова вышли неожиданно громко в тишине комнаты. — Ты была… невероятна. Не просто хороша. Гениальна. В самом настоящем смысле.Она смотрела на меня, будто не понимая.— Ты же… ты же всегда видел во мне что-то. Но сегодня… я сама себя не узнавала.— Я узнал, — сказал я твёрдо, наконец протягивая руку и проводя тыльной стороной пальцев по её щеке. — Я всегда знал, что это в тебе есть. А сегодня ты показала это всему миру. И знаешь что? Мир ахнул. И упал к твоим ногам. Как и должно было быть.Она закрыла глаза, прижалась щекой к моей руке.— Я так боялась. Что это будет слишком. Что все увидят… какую-то ненормальную.— Ненормальную? — я чуть не рассмеялся, но в голосе прозвучала только нежность. — Ана. Нормальные так не умеют. Нормальные не могут заставить тысячи людей чувствовать то, что чувствуешь ты. Ты — исключение. И сегодня ты доказала это каждому. И мне в том числе.
Я обнял её, притянул к себе, и она бессильно обмякла в моих руках, спрятав лицо у меня на шее.— Я так горжусь тобой, — прошептал я ей в волосы, и эти слова, такие простые, были выстраданы и абсолютно искренни. — Больше, чем когда-либо. Ты была совершенна.Она ничего не ответила. Просто крепче сжала меня в объятиях.
Мы сидели так долго, в тишине, в темноте. И в этой тишине не было пустоты. Она была наполнена отзвуками её крика, её музыки, её триумфа. И моим тихим, непрекращающимся восхищением. Она раскрылась. Для всех. И это сделало её для меня только дороже. Потому что теперь я делил её не с кем-то одним. Я делил её с целым миром. Но в этой комнате, в этом объятии, она была только моей. И это знание было слаще любой, самой громкой овации.