Мы уже были в полной экипировке, готовые выскочить на лёд, когда погас свет и на табло пошла заставка. Значит, скоро её выход. Я стоял у самого борта, вглядываясь в темноту за стеклом. Потом — один луч. И она.
Не вышла. Вошла. Твёрдым, мерным шагом, как на патрулирование. Никакой улыбки. Взгляд — прямой, вызов брошенный пустоте арены. И этот взгляд что-то перевернул во мне ещё до первой ноты.
И грянула не музыка, а приговор."Crashing, hit a wall…" — её голос ударил, как шайба в борт, — резко, отрывисто, без единой сладкой ноты. Это был не певческий голос. Это был голос командира, отдающего приказ перед штурмом. Я замер, забыв про разминку. Такого от неё я не ожидал. Такого не ожидал никто.
Она не пела для зала. Она его вербовала. Каждым жестом, каждым взглядом, каждым срывом голоса на хрип."I think I'm losing my mind now…" — прошептала она, и в этом шёпоте было больше безумия и силы, чем в любом крике. А потом… потом начался припев.
"SO DON'T LET ME DOWN!"
Это не была просьба. Это был ультиматум. Выкрикнутый в пространство с такой неистовой, оголённой силой, что по спине побежали мурашки. Она мчалась по льду, и зал, как один организм, подхватывал этот клич. Она не просила их поддержки. Она её требовала. И получала.
Я смотрел, не отрываясь. Видел не артистку. Видел воина. Видел ту самую настоящую Ану, которая раньше пряталась за тихими разговорами и опущенным взглядом. Она сбросила все маски. Выставила напоказ не уязвимость, а стальной стержень внутри. Ярость. Боль. Непоколебимую волю. И это было… ошеломляюще. Красивее любой мелодии.
В тот момент, когда она, сорвавшись на хрип, рухнула на колено, а арена взорвалась от восторга, я понял одну простую вещь. Я не просто восхищался. Я был заворожен. Не её внешностью, а этой дикой, первозданной силой, которую она только что выпустила на волю. Тим защищал не хрупкий цветок. Он стоял на страже у вулкана. И от этого осознания стало одновременно жутко и невероятно завидно.
Когда она ушла, оставив после себя гулкую, заряженную тишину, наш капитан хлопнул меня по шлему: «Проснись, Фрост! Твоя очередь!». Мы вылетели на лёд, но у меня в ушах всё ещё стоял её хриплый крик:«Don't let me down!».
Игра прошла в каком-то сюрреалистичном тумане. Мы выиграли. Я забил. Но самый яркий момент дня был до свистка. Самый яркий момент — это она. Раскрывшаяся, настоящая, страшная в своей силе и прекрасная.
Шум в раздевалке постепенно стихал, растворяясь в редких хлопках дверей и отдалённом грохоте убираемой техники. Я сидел на лавке у своего шкафчика, медленно разматывая окровавленную ленту с рук. Ссадины горели, но боль была привычной, почти успокаивающей. Физическая. Всё, что происходило внутри, было куда беспокойнее.
Перед глазами снова и снова всплывали кадры. Не мои голы, не силовые приёмы. Она. Её поза в тот миг, когда музыка оборвалась, и она, вся во власти последнего, надтреснутого«down…» , замерла на колене. Абсолютная самоотдача. Предельная искренность. Она не играла роль. Она вывернула наизнанку свою душу и бросила её пятнадцати тысячам человек. И сделала это не как жертва, а как победительница. Эта смесь уязвимости и титанической силы сводила с ума.