И сегодня, разгребая коробки с первыми поставками, я снова вспомнилеё. Ту девушку из служебного коридора. Русую, в тёмном пальто, с таким спокойным, изучающим взглядом. Она не спросила автограф. Не сказала «круто дрался». Она просто сказала: «Вы и есть обычный человек. Просто в необычной работе».
Тогда это задело какую-то струну. Потому что здесь, среди коробок и запаха новой ткани, я и был самым обычным. Тимом, который запускает свой первый бизнес, волнуется, считает копейки, мечтает, чтобы дело пошло. Тимом, который вчера три часа выбирал, какие вешалки будут практичнее. Никакого «тафгая», никакого «громилы».
Наверное, она это и увидела. Миг, когда публичная маска слегка сползла, и из-под неё выглянуло что-то настоящее. И её слова стали для меня чем-то вроде… разрешения. Разрешения быть здесь, в этом магазине, не «хоккеистом Тимом Ридом», а просто Тимом. С его простыми, земными заботами.
Я распаковал первую коробку. В ней лежали сложенные стопкой чёрные худи. Я взял одно, ощутил в руках вес ткани, её плотную, шершавую фактуру. Это быланастоящая вещь. Как и это дело. Как и тот короткий, честный разговор у служебного выхода.
До вечерней тренировки было ещё несколько часов. Я повесил худи на первую вешалку, и она повисла там, одинокая и обещающая, в луче утреннего солнца. Первый шаг. Первый товар. Первая собственная, не связанная со льдом, история. И почему-то было не страшно, аправильно. Как правильный силовой приём, который не ломает, а просто мягко, но неотвратимо отодвигает соперника, освобождая пространство. Освобождая его для чего-то нового.
Глава 8. Ана
Бар «River» был полон ровного, развязного гула, дыма и мигающих разноцветных огней караоке-экрана. Элиза, заряженная коктейлем и азартом, уже вторую песню подряд выжимала из микрофона всё, на что был способен шнур. Я отсиживалась в дальнем углу, чувствуя себя не в своей тарелке. Эта всеобщая, немного фальшивая раскрепощённость была мне чужда. Моя стихия — тишина, а не этот шумный карнавал.
— Твоя очередь! — Элиза, раскрасневшаяся и сияющая, сунула мне микрофон. — Не отказывайся! Ты же мечтаешь о сцене, вот он, твой шанс! Зажги крошка!
Это был шанс скорее на публичное унижение. Но в её глазах горел такой неподдельный энтузиазм, а в животе от двух глотков вина уже плескалась лёгкая, глупая храбрость. Я вздохнула и поднялась. В списке песен мелькнуло старое, меланхоличное инди. То, что я пела только в душе, когда никого не было дома.
Первые ноты вылетели тихо, неуверенно. Я слышала только стук собственного сердца. Но потом… потом музыка взяла своё. Я закрыла глаза, забыв про бар, про людей, про экран с бегущими строчками. Это была не песня, это был выдох. Всей накопленной за неделю тишины, всех невысказанных наблюдений, всей той странной, тяжёлой нежности, которую я ловила во взглядах на арене. Мой голос, тихий, но чистый, поплыл под сводами, цепляясь за дым и смех, находя свои тропинки.
Я пела не для них. Я пела для той девушки, что стояла в тени и смотрела. И в какой-то момент, открыв глаза, я увидела его.