— Скажи, что хочешь, — потребовал он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучал лёгкий, едва уловимый налёт хрипоты, срывающий его обычное самообладание.
— Тебя, — выдохнула я. — Внутри. Сейчас.
Он не заставил себя ждать. Одной рукой он отвёл мою ногу немного в сторону, встал пошире для устойчивости, и вошёл. Не резко, но твёрдо и глубоко, одним непрерывным движением, заполнив меня до предела. Мы оба замерли на секунду, привыкая к ощущению. Потом он начал двигаться.
Его ритм был таким же, как и всё в этот вечер — неспешным, выверенным, неумолимым. Каждый толчок достигал самой глубины, каждый уход заставлял сжиматься в пустоте. Его руки крепко держали меня за бёдра, пальцы впивались в плоть, направляя и контролируя каждый наш совместный вздох, каждый стон. Я чувствовала, как по его спине, прижатой к моей, струится пот, слышала его сбивающееся дыхание у себя над ухом. Он наклонился вперёд, пригнув меня к столешнице, и этот новый угол заставил волну удовольствия накатиться с новой, почти болезненной силой.
— Вот так, — прошипел он, и его рука соскользнула с моего бедра вперёд, снова найдя ту самую чувствительную точку. Теперь его движения сочетались — толчки сзади и точное, быстрее крутящееся давление спереди. Это было слишком. Контроль, который я с таким трудом училась держать днём, рухнул. Я закричала, приглушённо, уткнувшись лицом в собственные руки на столешнице, и тело затряслось в серии судорожных, всепоглощающих спазмов.
Он почувствовал это, его движения стали резче, глубже, потеряли выверенный ритм. Он вскрикнул — коротко, хрипло, по-звериному — и я почувствовала, как его тело напряглось в последнем, мощном толчке, а внутри меня разлилось тепло. Он обмяк на мне всем своим весом, его лоб упал мне между лопаток, дыхание было горячим и прерывистым.
Мы так и стояли, прислонившись к столешнице, в полной тишине, нарушаемой только нашим тяжёлым дыханием и тиканьем часов где-то вдалеке. Потом он медленно выпрямился, выйдя из меня, и развернул меня к себе. Его лицо было раскрасневшимся, волосы взъерошенными, а в глазах стояла странная смесь животного удовлетворения и той самой, нежной, почти уязвимой нежности, которую он показывал только здесь, наедине. Он ничего не сказал. Просто притянул меня к себе и крепко обнял, кожей к коже, сердцем к сердцу, дав отзвучать последним судорогам удовольствия и растворяя остатки напряжения в тепле этого объятия.
Он вытер нас обоих большим, мягким полотенцем, что висело на ручке плиты — движения были небрежными, бытовыми, но от этого не менее бережными. Потом, не выпуская меня из объятий, повёл из кухни, приглушив свет. Колонка ещё тихо наигрывала последние аккорды, но они уже были просто фоном, уходящим в ночь.
В спальне он откинул одеяло и уложил меня, а сам ненадолго скрылся в ванной. Я лежала, прислушиваясь к привычным звукам: щелчку выключателя, шуму воды. Он вернулся, пахнущий прохладной водой и мятой, и лег рядом, сразу притянув меня к себе так, чтобы моя спина плотно прилегала к его груди, а его ноги повторили изгиб моих. Его рука легла мне на талию, ладонь распласталась на животе — тяжёлая, тёплая, успокаивающая.