В больнице, пока меня осматривали, он стоял в коридоре, прислонившись к стене. Отказывался сесть, отказывался снять экипировку. Медсёстры бросали на него странные взгляды — огромный, мрачный хоккеист в полной амуниции посреди белых стен. Он игнорировал их. Он ждал. Как часовой.
Диагноз: ушибленное ребро, сильное сотрясение. Ничего критичного, но больно и нужно наблюдение. Когда мне разрешили встать, он вошёл в палату. Стоял в дверях, снова оценивающе глядя на меня.— Ну?— Жива, — сказала я, пытаясь улыбнуться, но вздрогнув от боли.— Глупая шутка, — он фыркнул, но в его глазах что-то дрогнуло. То самое, что было на льду — остаточный, невыплаканный страх. Он подошёл ближе, его взгляд скользнул по повязке на моем боку. — Две недели минимум. Никаких выходов на лёд. Никакой музыки. Ты поняла?— Это не твое…— Поняла? — перебил он, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которая заставляла замирать всю раздевалку.— Поняла, — тихо ответила я.
Он кивнул, удовлетворённый, и развернулся, чтобы уйти.— Фрост, — позвала я его. Он остановился, не оборачиваясь. — Спасибо. Что… помог.Он замер на секунду.— Это была неразбериха. Я её ненавижу, — сказал он просто. — А ещё я ненавижу, когда ломаются хорошие инструменты. Ты нужна команде в рабочем состоянии. — И он ушёл, оставив меня одну с болью, с запахом больничного антисептика и с новым, странным знанием.
Он испугался. Не за команду. Не за шоу. Он испугался за меня. Настоящего, животного страха, который заставил его забыть про игру, про всё. И в этом страхе, в этой его ярости на мир за причинённую мне боль, было что-то… ужасно личное. Что-то, что пробило его ледяную броню и показало трещину. Трещину, в которую я, кажется, нечаянно заглянула. И теперь не знала, что с этим знанием делать.
* * *
Больничная тишина была густой и искусственной. Прерывала её только тиканье часов и далёкие шаги по коридору. Я лежала, пытаясь найти положение, в котором бы не ныло ушибленное ребро, и смотрела в потолок, прокручивая в голове тот момент: нелепый толчок, ледяной удар, и его лицо — искажённое не гневом, а паникой. Дин. Испуганный. Для меня.
Телефон на тумбочке завибрировал, вырвав меня из размышлений. На экране — Тим. Сердце ёкнуло, но на этот раз не от радости, а от странной, тягучей вины. Как будто его отъезд и моё падение были какими-то звеньями одной цепи неудач.
Я взяла трубку.— Ан? — его голос был сдавленным, полным тревоги, которую не мог скрыть. — Только что увидел новости. Что случилось? Как ты? Где ты?Он сыпал вопросами, и в каждом звучала беспомощность человека, находящегося за триста миль от беды.— В больнице, — сказала я как можно спокойнее. — Ушиб ребра и сотрясение. Ничего серьёзного. Просто нелепая случайность.— Случайность?! — его голос сорвался. — Там пишут, что тебя чуть не задавили! Что ты упала так, что все ахнули! Как это «ничего серьёзного»?— Тим, дыши, — мягко сказала я. — Мне неудобно говорить громко, ребро болит. Всё под контролем. Меня уже осмотрели.На том конце провода послышался тяжёлый, прерывистый вздох.— Боже… Я должен быть там. Я… чёрт! Я сижу тут, играю в эти дурацкие игры, а ты… — он замолчал, и в тишине я услышала, как он бьёт кулаком по чему-то мягкому, вероятно, по матрасу в своей казённой комнате. — Кто был рядом? Кто тебя отвёз?Вопрос прозвучал резко, почти ревниво.— Санитары. А на льду… первым подбежал Дин, — ответила я честно.— Фрост? — в голосе Тима смешались удивление и что-то вроде досады. — Ну да, логично. Он всегда рядом с… с происшествиями. — Он снова вздохнул, и на этот раз выдох был полон усталости. — Слушай, я… я попробую вырваться. Может, смогу приехать на день…— Не надо, — быстро сказала я. И не потому, что не хотела его видеть. Потому что знала — это сорвёт все договорённости с клубом, подольёт масла в огонь. — Я в порядке, правда. Мне прописали полный покой на две недели. Я буду просто лежать и скучать по тебе. Ты доигрывай свою «ссылку» и возвращайся с триумфом. Обещай.