А потом я увидел эскизы на столе. И в этот момент страх окончательно отступил, уступая место чему-то другому — острому, почти горькому признанию. Она не сдалась. Она, даже сломанная, строила планы. Рисовала пути назад. К своему льду. К его игре. К нам.
Это был не просто профессиональный интерес. Это была гордость. Та самая, что я когда-то, кажется, испытывал за кого-то очень давно и похоронил как ненужную слабость. Она вернулась. И ударила с новой силой.
Я спросил о готовности, глядя ей прямо в глаза. И её "да" было не ответом сотрудника. Это был обет. Обет солдата, возвращающегося в строй. Наш строй. Общий.
Уходя, я уже не чувствовал того леденящего ветра в своей крепости. Трещина всё ещё была там. Но её не задувало холодом. Из неё, абсурдно, нелепо, пробивался какой-то упрямый, живучий росток. Чувства. Неподконтрольного, опасного. Чувства к своей. К той, чья боль стала моей болью, а чья сила — странным образом, и моей силой тоже.
Я сел в машину, но не завёл сразу. Сидел, сжав руль, и слушал тишину, которая была теперь не пустой, а наполненной эхом её голоса: "Будем готовы".
Да. Будем. Потому что я только что понял самую страшную и самую непреложную вещь: её безопасность перестала быть просто элементом уравнения. Она стала условием моего собственного равновесия. И за это условие я теперь буду биться с той же безжалостной яростью, с какой защищаю нашу зону у ворот. Не потому что должен. Потому что не могу иначе.
Глава 55. Тим
В «Когте» новости доходят с опозданием, как эхо в горах. Я только что вышел с льда после жёсткой, грязной победы, вытер пот с лица, и мой телефон, наконец вырванный из сумки, взорвался уведомлениями. Не от Нейта. Не от агента. Первым было сообщение от Мэри, короткое и жёсткое: «Ана упала на выступлении. Скорая. Ждём новостей».
Мир не поехал в сторону. Он рассыпался. Словно лёд подо мной треснул и провалился в чёрную, бездонную пустоту. Я стоял посреди шумной, вонючей раздевалки фарм-клуба, а вокруг меня смеялись, хлопали по плечам, матерились — обычный послеигровой хаос. Но до меня не доходило ни звука. В ушах был только нарастающий вой тревоги.
Я выбежал в коридор, набирая её номер. Возьми трубку. Возьми трубку. «Абонент временно недоступен». Каждый раз этот холодный, механический голос вонзался в грудь ножом. Недоступна. Где-то там, в больнице, одна, в боли, а я тут, за триста миль, беспомощный, как пёс на цепи.
Потом пришло сообщение от Нейта: «В больнице Св. Луки. Ушиб ребра, сотрясение. В сознании, всё под контролем. Не паникуй». Не паникуй. Словно можно было просто выключить этот дикий, первобытный страх, который вырывал из меня всё внутренности. «В сознании» — слабое, жалкое утешение. Я видел её падения на тренировках. Видел, как она стискивает зубы от боли. А теперь она там, без меня.
Я позвонил ей снова. Услышал её голос, слабый, но живой, и едва не рухнул на колени прямо на линолеум в коридоре. Я говорил, пытался быть сильным, рациональным, а сам чувствовал, как по спине ползут мурашки от бессильной ярости. На кого? На техника, который оказался не там? На весь этот проклятый мир, который постоянно испытывает её на прочность? На себя. Прежде всего — на себя. Я должен был быть там. Я её щит. А вместо этого я тут, в этой дыре, отрабатываю наказание за чужую игру.