И потом всё остановилось.
Слишком быстрый силуэт у борта. Её нога, встретившая препятствие. Падение. Её тело, выброшенное вперёд с той самой нелепой, нерасчётной силой, которую я ненавижу на льду больше всего. Звук удара о лёд был глухим, но для моего слуха, отточенного на хрустах и щелчках, он прозвучал как выстрел.
Время не замедлилось. Оно схлопнулось. Сжалось в точку между её скользящим по льду телом и моими ногами, которые уже несли меня вперёд, прежде чем мозг отдал приказ. Я не думал. Реагировал. Как на летящую в голову шайбу. Инстинктивно. Животно.
Всё остальное — гул трибун, крики девушек из группы поддержки, свистки — превратилось в белый шум. Существовало только расстояние между мной и ней. Я преодолел его, едва не упав сам, чувствуя, как лёд уходит из-под коньков. И когда я рухнул на колени рядом, увидел её лицо — бледное, с гримасой боли, глаза остекленевшие от шока, — во мне что-то сорвалось с цепи.
Это был не гнев. Это был ужас. Чистый, первобытный, леденящий. Тот самый, что я загнал так глубоко, что забыл о его существовании. Ужас не за команду. Не за шоу. Ужас за неё. За эту хрупкую, выверенную до миллиметра машину, которую только что сломали. За её дыхание, которое сбилось. За тишину, которая должна была заполняться её голосом, а теперь была разорвана этой нелепой, несправедливой болью.
Мои руки в перчатках двигались сами — проверяли голову, искали кровь. Голос, который прорвался из моего горла, был чужим, хриплым от непонятно откуда взявшейся хрипоты: «Джонс! Не двигайся!»
Я видел, как она пытается что-то сказать, и в этом слабом движении губ была такая беспомощность, что ужас внутри меня взвыл. Я закричал на санитаров, и в этом крике была вся моя невысказанная ярость на мир, который посмел сломать что-то, что я… что я только что начал считать частью рабочего порядка.**
Пока её увозили, я остался стоять на коленях. Рука сжала шлем, и я швырнул его об лёд. Не от злости на неё. От бешенства на эту неконтролируемую ситуацию. На свою собственную реакцию. На этот прорыв чувств, который я, Дин Фрост, допустил. Я позволил испугаться. Позволил страху пробить броню. И теперь эта трещина в моём самообладании жгла сильнее любой физической боли.
Я пошёл за ней. Игнорируя крики Андерса, свистки, начинающуюся игру. Игра перестала существовать. Существовал только маршрут до больницы и навязчивая, режущая память: её тело, беспомощно лежащее на льду. И мои руки, трясущиеся не от усталости, а от этого проклятого, незнакомого страха.
В машине скорой я молчал, сжав зубы до боли. Каждый взгляд на её бледное лицо отзывался тем же ледяным уколом под рёбра. Я анализировал её состояние, как анализирую игру соперника: частота дыхания, признаки шока, возможные травмы. Это был единственный способ не сойти с ума от того, что творилось внутри. Но даже сквозь анализ пробивалась одна мысль, чуждая и пугающая: «Это не должно было случиться. Только не с ней. Не с ней».**
В больнице, пока её обследовали, я стоял в коридоре, и вся моя дисциплина ушла на то, чтобы просто не разнести это стерильное, бездушное место к чертям. Я ненавидел этот запах. Ненавидел беспомощность. Ненавидел себя за то, что не смог предотвратить. За то, что увидел и испугался.