Когда тарелки опустели, а сидр был допит, он наконец спросил:— Ну? Что за зверя такого сегодня из тебя лепили?Я попыталась объяснить. Про улыбки до боли, про мёртвые глаза, про шизофренический контраст. Он слушал, облокотившись на стол, его лицо было серьёзным.— Звучит… изощрённо, — наконец сказал он. — И сложно. Держать в голове две противоположности одновременно. — Он помолчал. — Но, знаешь, это похоже на игру. Когда ты должен выглядеть расслабленным, чтобы соперник клюнул и открылся, а внутри ты уже собрался, как пружина, и готов врезать. Только у тебя это… в одном лице.
Его сравнение было настолько точным, что я засмеялась. Коротко, с облегчением.— Да. Что-то вроде того. Только я — и расслабленная приманка, и та самая пружина.— А что там за музыка? Детская?Я включила на телефоне отрывок «Dotter». Лёгкие, наивные звуки заполнили кухню. Тим слушал, его брови медленно поползли вверх.— И под это… ты должна выглядеть злой?— Не злой. Холодной. Сильной. Как будто эта сладость — просто маска, которую ты сейчас сорвёшь.Он кивнул, в его глазах мелькнуло понимание.— Как тот мой бросок из-за спины. Смотришь в одну сторону, а бьешь в другую. — Он ухмыльнулся. — Коварно. Мне нравится.
Он встал, забрал тарелки, а вернувшись, сел рядом на диване, развернув меня к себе спиной.— Ладно, раз сегодня ты была и куклой, и пружиной, то сейчас будешь просто тряпочкой, — заявил он и начал разминать мне плечи и спину.
Его большие, сильные пальцы находили каждый зажим, каждую усталую мышцу. Я стонала, роняя голову на грудь, и позволяла ему превращать напряжение в приятную, тягучую усталость.— Знаешь, — проговорил он, работая над особенно тугим узлом у лопатки, — я сегодня видел, как ты уходила на репетицию. И видел, как ты вернулась. И между этими двумя точками… ты будто побывала на войне. Другой. Но всё равно — моя.
Он сказал это так просто, так естественно. «Моя». Не как собственность. Как констатация факта. Как «мой дом», «мой лёд», «моя правда».Я обернулась, взяла его лицо в ладони. На его губах не было улыбки, но в глазах стояло то самое, глубокое, бездонное спокойствие, которое он дарил только мне.— Спасибо, — прошептала я. — За то, что не спрашиваешь лишнего. За то, что просто… есть.— Всегда, — ответил он и поцеловал меня. Медленно, глубоко, без спешки. Поцелуй, который не требовал ничего, кроме взаимности. Который стирал остатки дурацкой улыбки и мёртвого взгляда, возвращая меня самой себе. Той, которой я была здесь, с ним. Не куклой, не сталью. Просто Аной. Его Аной. И этого в этот вечер было больше чем достаточно.
Глава 57. Дин
Тишина на льду в не тренировочные часы — особого рода. Она не пустая, а насыщенная. Впитала в себя эхо тысяч криков, свистов клюшек, скрежет коньков. Стоя у самого центра, я не репетировал. Я слушал. Слушал тишину завтрашнего дня, которая уже висела в воздухе, густая, как смог.
С противоположной стороны, из-за борта, донеслись приглушённые звуки. Ритм. Не «Dotter» — они уже отработали свою часть. Это было что-то другое, тяжёлое, давящее. Музыка для силовых тренировок. Значит, они ещё здесь. Команда.