Звучат первые нотки «Dotter». Сладкие, как леденец. Я выезжаю, и на моём лице — та самая, дурацкая, до боли репетированная улыбка. Я ловлю взгляды первых рядов. Улыбки в ответ. Дети подпевают. Идеально.
Но я уже не та, что была на репетиции. Я только что видела их раскатку. Видела ту сконцентрированную, холодную мощь. И моя собственная «сладость» теперь кажется мне не просто маской, а приманкой. Я заманиваю тишину. Заманиваю улыбки. Чтобы потом — резко, без предупреждения — показать, что под этой обёрткой бьётся тот же ритм, что и у них. Тот же стальной стержень.
Когда наступает второй куплет, и моя улыбка застывает, превращаясь в ледяную маску, а движения из игривых становятся точными, как удары клинка, — я делаю это уже не для зала. Я делаю это для них. Для тех, кто сейчас настраивается на бой. Это мое послание через лёд и время: «Я тоже готова. Моя битва — другая, но порох у нас один. И мы его сегодня подожжём».
Финальный аккорд. Мой жест-удар. Тишина на долю секунды. А потом — взрыв. И я, склоняясь в поклоне, уже знаю: мой выход удался. Потому что я выходила не перед зрителями. Я выходила перед союзниками. И они, я уверена, прочли моё послание. Теперь очередь за ними. И я, сорвавшись с места, бегу занять своё место в ложе, чтобы болеть так, как будто от этого зависит всё. Потому что так оно и есть.
Я забралась на своё место, и перестала быть артисткой. Стала болельщицей. Самой яростной, самой неистовой на всём этом стадионе.
С первой же смены стало ясно — это будет бойня. «Стингрей» вышли жёстко, пытаясь задавить грубостью. Но наши были не просто готовы. Они были заточены. Андерс, как скала, глушил их атаки. Блейз в воротах был непрошибаем, его театральные падения сегодня выглядели как части смертоносного балета.
И он. Тим. Он был повсюду. Не просто играл. Он владел пространством. Его силовые приёмы были не просто ударами, а хирургическими разрезами, отсекающими соперника от шайбы. Он не лез в глупые драки. Он провоцировал ошибки. И когда в конце первого периода после его мощного вытеснения форварда «Стингрей» в борт у наших ворот, тот в ярости полез на него с кулаками, Тим просто отступил на шаг, поднял руки, и судьи утащили взбешённого соперника. Хладнокровие. Абсолютное. Я кричала так, что сорвала голос.
А ещё был Дин. Он не метался. Он был недвижим, как айсберг, в своей зоне. Но каждый его выход, каждый бросок — это было событие. Он не просто бросал. Он вычислял. Его шайба, как снайперская пуля, нашла щель между щитками вратаря во втором периоде, открыв счёт. Я вскочила с места, кричала.
Но больше всего… больше всего я болела за их единство. За те пасы, которые шли без взгляда, потому что все знали, где будет партнёр. За то, как они подставляли друг другу плечо в углах, как Андерс тихо что-то говорил молодому защитнику после его ошибки, не ругая, а поправляя. Это была не просто команда. Это был тот самый механизм, про который говорил Дин. И он работал. Бесперебойно, сокрушительно.
Когда за пять минут до конца Тим, получив пас от Дина на синей линии, ворвался в зону, обвёл одного, второго, и мощным кистевым броском отправил шайбу в «девятку», я… я не кричала. Я просто закрыла лицо руками. От переизбытка. От гордости, которая разрывала грудину. От любви к этому сильному, яростному, невероятному человеку там, на льду, который прошёл через ад и вернулся оттуда не сломленным, а закалённым.