Финальная сирена. 4:1. Наша победа. Первая кровь в плей-офф.
Трибуны ревели. Игроки толпились у борта, хлопая друг друга. Я стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу ограждения ложи, и смотрела, как он, запрокинув голову, отхлёбывает воду из бутылки. Его лицо было залито потом, но в глазах горел чистый, неразбавленный огонь. Он поймал мой взгляд. И сквозь стекло, сквозь шум, он едва заметно, но так, чтобы видела только я, подмигнул.
В этот момент я поняла: сегодня мы выиграли не одну игру. Мы выиграли битву за самих себя. Я — на своём льду, спев ложь, которая оказалась сильнее правды. Он — на своём, доказав, что прошлое можно не тащить за собой, а использовать как трамплин. И все мы вместе — как эта команда, этот город, эта наша странная, сшитая из боли и силы семья — мы сделали первый, самый трудный шаг. Не к Кубку даже. К возрождению. И нет на свете чувства сильнее, чем это — стоять в эпицентре общего триумфа и знать, что твоя маленькая, личная победа стала в нём одним из самых прочных кирпичей.
Игроки уже скрылись в тоннеле, но толпа не расходилась. Кричали, пели гимн, стучали по стеклам.
Тоннель под трибунами после игры — это отдельный мир. Здесь пахнет потом, льдом, металлом и победой. Звук с арены сюда доносится приглушённым, басовитым гулом, перекрываемым хлопаньем тяжёлых дверей, грохотом тележек с инвентарём и… рёвом из открытой двери раздевалки. Не гневным. Ликующим. Музыка, смех, крики.
Я прижалась к стене у самого входа, не решаясь войти. Это их территория, их святилище. Но мне нужно было его увидеть.
И тут он вышел. Не из той двери. Из соседней — из душевых. В мокрых тренировочных штанах и простой чёрной футболке, с полотенцем на шее. Волосы были тёмными от воды, лицо — разглаженным, усталым, но одухотворённым. Он что-то говорил через плечо Андерсу, и на его губах играла та самая, редкая, лёгкая улыбка — не триумфатора, а человека, выполнившего сложную, но понятную работу.
Он обернулся и увидел меня. Улыбка не сошла с его лица. Она стала другой — мягче, глубже, предназначенной только мне. Он не побежал. Он просто пошёл ко мне, и шум вокруг будто стих, отступил, оставив в центре только его уверенные шаги по бетонному полу.
Когда он подошёл вплотную, я не бросилась ему на шею. Я подняла лицо и просто посмотрела ему в глаза. В них плавала та же усталость, что и на его лице, но за ней — тихое, бездонное сияние. Сияние того, кто прошёл сквозь огонь и вышел не обгоревшим, а закалённым.
— Ну что, — сказал он тихо, его голос был хриплым после игры, но таким родным. — Как тебе шоу?
Я не ответила. Я подняла руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулась его щеки. Кожа была горячей, слегка влажной.— Страшно было, — прошептала я.Он наклонил голову, прижавшись щекой к моей ладони.— Не было времени, — так же тихо ответил он. — Только ты. Только шайба.
За его спиной из раздевалки вывалился Буш, и ещё пара ребят. Увидев нас, Буш заголосил:— Ой, посмотрите, любуются тут! Рид, иди сюда, тебя пить зовут!Тим обернулся, не отрываясь от меня до конца.— В следующий раз! — бросил он через плечо и снова посмотрел на меня. — Пошли? Отсюда. Пока не разорвали.