Она выходит, вся мятая, в моей футболке до колен. Забирается на высокий стул, поджимает под себя ноги и молча берёт свою кружку. Пьёт, прикрыв глаза.— Ммм, живая, — хрипло говорит она, и я хрипло смеюсь в ответ.
Мы завтракаем, почти не разговаривая. Перебрасываемся парой фраз о погоде, о том, что Нейт звонил. Ни слова об игре. Она не спрашивает «Как ты?», потому что видит. Видит спокойствие в моих движениях, видит отсутствие той лихорадочной искры, что была вчера. А я вижу, как под её глазами лежат синеватые тени — отдача от её собственного, вчерашнего напряжения. Мы оба потратили себя. И теперь восстанавливаемся. Вместе. Молча.
Потом она уходит в душ, а я остаюсь мыть посуду.
Через час я уже на арене. Но не в раздевалке. На трибунах. Пустых, безмолвных, освещённых тусклым аварийным светом. Спускаюсь к самому льду, сажусь на борт. Здесь ещё пахнет вчерашним — льдом, потом, адреналином. Но уже нет того электрического треска. Есть только я и огромное, пустое пространство, где через день снова начнётся война.
Я закрываю глаза и прокручиваю вчерашнее. Не свои голы. Ошибки. Тот момент в первом периоде, когда я не доехал до своего игрока у борта, и они получили опасный момент. Тот неточный пас во втором, который мог обернуться контратакой. Мы выиграли, но мы не были идеальны. А в плей-офф «не идеален» означает «мёртв».
Стук коньков о лёд вырывает меня из размышлений. Поднимаю голову. На лёд выкатывается Дин. Один. В обычной тренировочной форме. Он даже не замечает меня в полутьме. Он просто начинает кататься. Не быстро. Медленно, широкими дугами, от борта к борту. Потом останавливается у центра вбрасывания и отрабатывает броски. Не силовые. Кистевые. Точечные. Шайба снова и снова бьёт в одну и ту же точку на пустых воротах с глухим, методичным стуком. Раз. Раз. Раз.
Я наблюдаю. В его движениях нет злости, нет усталости. Есть та же самая, бесконечная отработка. Доведение до автоматизма. Он готовится не к следующей игре. Он готовится к той одной, решающей секунде, когда всё может зависеть от одного такого вот, выверенного до миллиметра броска.
Через некоторое время он замечает меня. Не вздрагивает. Просто прекращает бросать и катится к моему борту. Останавливается в метре.— Рид.— Фрост. Рано.— Бесполезно сидеть дома, — говорит он, делая глоток из бутылки. Его взгляд скользит по мне. — Мысли мешают?— Некоторые, — честно признаюсь.— Ошибки вчерашние?Я киваю.
Он качает головой, почти с одобрением.— Хорошо. Значит, голова работает. — Он откатывает назад, снова подбирает шайбу. — Их второй номер, Хейз. Вчера ты его провёл на втором голе, но в первом периоде он три раза обыгрывал тебя на фланге. Он левша, но любит уходить на правый крюк, чтобы бросить с удобной. Не давай ему этого пространства. Прижимай к борту. Заставь играть неудобной.
Он говорит не как тренер, который учит. Как аналитик, который делится выводом. И этот вывод попадает точно в цель. Я вспоминаю те эпизоды. Да, Хейз. Он действительно всё время норовил уйти вправо.— Понял, — говорю я.— И ещё, — Дин делает очередной бросок, шайба со звоном бьётся о перекладину. — Не ищи лишней грубости. Они будут провоцировать. Особенно Гловер после вчерашнего. Игнорируй. Пусть тратят силы на штрафы. Наша сила — в дисциплине и скорости. А не в мордобое.