Я смотрела на имена, и в голове уже начали рождаться звуки. Не синтезированный бит, а настоящий, рвущийся удар барабана. Не записанный гитарный рифф, а живой, пронзительный вой струн, который можно было бы направить, как луч.
— Моя задача — хореография, концепция, общая картина, — сказала Мэри, забирая телефон. — Твоя — музыка. Ты будешь связующим звеном. Ты знаешь, что нужно команде. Что нужно этой арене. Ты чувствуешь её пульс. Ты встретишься с ними, объяснишь, что нам нужно. Создашь с ними материал. Не просто аранжировку. Саундтрек к нашей войне.
Она говорила, а я уже слышала это. Первая песня — как «Dotter», но… мощнее. Обманчивый вход, а потом — удар, сметающий всё на своём пути. Что-то для середины серии, когда силы на исходе — медленное, гипнотическое, на грани отчаяния и надежды. И финал… Финал должен был быть таким, чтобы от него дрожали стены. Победный гимн или… реквием. Но в любом случае — оглушительный.
— Я… я не знаю, смогу ли, — прошептала я, но в голосе не было сомнения. Был трепет.— Сможешь, — отрезала Мэри с той самой, старой уверенностью. — Потому что иначе зачем я тебя вообще терплю? Ты не просто певица, Джонс. Ты — дирижёр эмоций. Пора дирижировать оркестром побольше.
Она назначила первую встречу на завтра. В подвальной студии в старом промышленном районе, которую Джеймс арендовал под репетиции. «Там можно орать, бить во что попало и никто не вызовет копов», — сказала Мэри своим обычным, бесстрастным тоном.
Я вышла из зала, и мир вокруг казался другим. Больше не было просто «следующей игры». Была миссия. Страшная, амбициозная, почти невозможная. Создать что-то, что переживёт сам сезон. Что останется в умах и сердцах, независимо от того, поднимут ли «Дьяволы» над головой тяжёлый, Кубок, или разойдутся по домам с пустыми руками.
Я шла по пустому коридору, и в голове уже звучали накладывающиеся друг на друга ритмы — стук коньков, свист клюшек, удары барабанов, рёв толпы и мой собственный голос, плывущий поверх этого всего. Теперь мне предстояло найти два других голоса, которые смогли бы превратить этот шум в музыку. В нашу музыку. В музыку пути, который мы все вместе прошли. До самого конца. Какой бы он ни был.
* * *
Студия была не подвалом, а продолжением их личности — таким же прямым, шумным и немного хаотичным. Джеймс, за своей внушительной, но потрёпанной барабанной установкой, оказался невысоким коренастым парнем с взрывом тёмных кудрявых волос и быстрыми, весёлыми глазами. Ему было двадцать пять, и энергия от него исходила почти осязаемая, как жар от раскалённого мотора. Мэттью, прислонившийся к стене с гитарой наперевес, был его полной противоположностью — высокий, худой, с острыми скулами и спокойным, оценивающим взглядом. Тот же возраст, но другая вселенная. И в то же время — одно целое.
— Привет, Ана, — сказал Джеймс, его голос оказался удивительно мягким, почти бархатным, контрастируя с его неугомонными движениями. — Мэри намекала, что ты собираешься устроить тут нечто эпическое. Мы только за. Надоело играть на свадьбах и в пабах.