Я встал. Костюм уже не давил, а сидел, как вторая кожа. Сердце билось в такт тому рваному ритму, который все еще гудел в ушах.— Всем на лед, — сказал капитан, и голос не дрогнул. Он звучал спокойно и твердо, как сталь. — Они уже начали за нас. Теперь наша очередь.
Мы вывалились из раздевалки не командой. Мы вышли ордой. С тем самым огнем в животе, который зажгла она. С той самой песней, ставшей нашим гимном перед казнью. Трибуны «Акул» обрушились на нас рёвом, но теперь это был просто шум. Фоновый шум. Потому что внутри у каждого из нас звучал один и тот же рёв. Тихий. Смертельный.WAR.
И когда через три периода тяжелейшего, кровавого хоккея и еще пять минут овертайма сирена оглушила арену в знак нашей выстраданной победы, мы, сбившись в кучу, мокрые, в синяках и ссадинах, не кричали от радости.Мы, хором, проревели одно-единственное слово в лицо оглушенной тишине чужого стадиона. То самое слово, что она вбила в нас через экран.И это было лучше любой победной речи.Это была клятва. И оправданное обещание.
* * *
Вторая игра снова на выезде. Это был другой вызов. Теперь «Акулы» знали, что мы пришли не просто побороться — мы пришли за их головами. Адреналин от первой, украденной в овертайме победы, выветрился, оставив после себя холодный, тяжёлый осадок. Они будут мстить. Они постараются разбить нас о борт их переполненной, ненавидящей арены с первого же свистка.
Раздевалка в Сан-Хосе пахла уже знакомой чужеродной химией и свежей злобой. Воздух звенел от напряжения. Но сегодня в нём не было той потерянности, что висела перед первой игрой. Была концентрация. Суровая, как гранит. Мы знали, что нас ждёт ад. Мы были готовы в него войти.
Перед выходом тренер Брукс не стал говорить о тактике. Он посмотрел на каждого из нас по очереди и сказал всего три слова, ударив кулаком в ладонь:— Выдержать. Выстоять. Ударить.
И мы вышли. Шторм обрушился на нас сразу. Трибуны «SAP Center» ревели, как единый, раненый зверь. «Акулы» бросились вперёд, пытаясь смять нас в первые же пять минут. Это был не хоккей, это было избиение. Лёд горел под коньками от бешеной скорости, борта гудели от ударов. Нас заперли в нашей зоне. Блейз в воротах творил нечто невообразимое. Он не просто отбивал броски — он их пожирал, не оставляя ни намёка на отскок. Каждый его сейв, хлёсткий и уверенный, был пощёчиной нарастающей истерике трибун. Мы отбивались, как в осаде, но с каждым спасением Блейза наша броня становилась прочнее.
Но мы не сломались. Потому что ярость, которую нам передали через экран, была с нами. Она не выгорела за одну игру. Она закалилась, превратилась в стальную дисциплину. Мы выставляли корпус, принимали удары, хладнокровно выносили шайбу из зоны, даже когда в нас влетали по два-три игрока. Мы выдерживали. Блейз был нашим краеугольным камнем, а его уверенность расползалась по пятачку, как броня.
Перелом наступил под занавес первого периода, когда они, обезумев от нашего каменного сопротивления и невероятной игры вратаря, пошли на отчаянный риск. Их звёздный нападающий попытался пройти одного через всех, потерял шайбу у наших ворот. Дин подхватил её, сделал точный пас на вырыв Келлера. Тот, словно выпущенная из катапульты стрела, рванулся через всю площадку. Его скорость была не от ног — от сердца, от той самой злости, что выкрикивали его окровавленные костяшки. Он ворвался в зону, сделал обманное движение, и когда вратарь и защитник бросились на него, отдал пас поперёк на влетающего Дина. Чистый удар. 0:1. В гостях.