Я припарковался, и тяжёлая дверь гаража захлопнулась позади, отсекая внешний мир. В доме пахло тишиной, деревом и едва уловимыми нотами её духов — что-то свежее, с оттенком бергамота. Я скинул сумку у порога, и ботинки глухо стукнули по полу.
Свет в гостиной был приглушённым. Ана спала на диване, укрывшись пледом. На кофейном столе лежали наброски нотного стана, испещрённые её стремительным почерком, и чашка с остывшим чаем. Рядом — ноутбук, на экране которого замерла пауза на повторе хайлайтов нашей сегодняшней игры.
Я остановился, глядя на неё. Всё напряжение, вся сталь, что сковала меня на льду и в раздевалке, понемногу начала таять. Здесь не нужен был игрок «Дьяволов». Здесь был просто Тим.
Я присел на край дивана, осторожно, чтобы не разбудить. Но она вздрогнула и открыла глаза. Секунда растерянности — и затем её взгляд прояснился, стал тёплым и бездонно глубоким.
— Ты дома, — прошептала она, голос хриплый от сна.— Дома, — так же тихо ответил я.
Она приподнялась, плед сполз с плеч. Без слов её пальцы коснулись моего виска, провели по линии скулы, застыли на щеке, как бы считывая историю двух последних дней — всю ту борьбу, что осталась в морщинках у глаз, в несгибаемом напряжении челюсти.
— Блейз был… не от мира сего, — выдохнул я, наконец позволяя себе расслабиться под её прикосновением. Говорил тихо, обрывками. — Они вывалили на нас всё. А он… он просто стоял там. Как скала. И мы держались.— Я видела, — её пальцы перешли к моим плечам, разминая затвердевшие мышцы. — Видела, как вы держались. В каждой смене. Это было… красиво. Страшно и красиво. Как наша песня.
Я закрыл глаза, позволив усталости и её рукам взять верх. «Наша песня». В её устах это звучало не как метафора, а как простая, непреложная правда.
— Спасибо, — прошептал я, открыв глаза и глядя прямо на неё. — За то, что… зарядила нас тогда. Этот заряд — он всё ещё со мной. Он горел сегодня, даже когда ноги уже отказывали.
Она не сказала «пожалуйста». Она лишь слегка наклонилась и коснулась лбом моего виска — жест тихой, абсолютной солидарности. Потом встала.— Ты голоден? Я оставила тебе суп.— Не надо, я…— Надо, — она перебила мягко, но непреклонно. — Ты же не на льду сейчас. Ты дома. Правила другие.
Я покорился, последовав за ней на кухню. Она разогревала еду, а я сидел на табурете, глядя, как её силуэт двигается в мягком свете подвесной лампы. Это был самый мирный, самый целительный вид на свете. Звук микроволновки, лязг ложки о миску — всё это было настоящим. Настоящим, как её спокойное присутствие.
Мы сидели за кухонным островом, и я ел её тыквенный суп-пюре. Он был густым, тёплым и каким-то невероятно правильным.— А что дальше? — спросила она, подперев подбородок ладонью. — Теперь они приедут к вам. Будут злые, как раненые волки.
Я положил ложку.— Будут, — согласился я. — Но теперь мы будем на своём льду. С нашими людьми. С нашей музыкой. — Я посмотрел на неё. — И у нас есть своё секретное оружие.
Она улыбнулась — не широко, а уголками глаз. В той улыбке была тихая сила, родственная той, что вела нас в третьем периоде.— Оно никогда не подведёт, — сказала она. — Потому что оно про вас. Оно — это вы.