Я не ответил сразу. Сначала налил себе виски — один единственный бокал — и подошёл к окну. Город внизу жил своей жизнью, не зависящей от моих побед или поражений. Я сделал глоток, чувствуя, как огонь растекается по груди, разбивая лёд внутри.
Потом взял телефон и набрал её номер. Она сняла трубку не сразу.— Привет, — сказал я. Мой голос прозвучал хрипло от усталости.— Ты дома, — констатировала она. В её голосе не было радости. Не было и злости. Была та же усталая отстранённость, что и у меня.— Да. Ты… где?— У себя.
Пауза. Обычно в этой паузе начиналась война. Обиды, претензии, невысказанные упрёки. Но сегодня, сквозь физическое и моральное истощение после выезда, у меня просто не было на это сил. И, кажется, у неё тоже.
— Слушай, Джул… — я начал, не зная, что скажу дальше.— Мне тоже надоело, — перебила она тихо. — Надоело это… всё. Ссориться из-за каждой мелочи. Ждать от тебя того, чего ты не можешь дать.
Её слова не были сдачей. Они были констатацией. Горькой, но честной.— Я знаю, — сказал я, и это была правда. Я не мог дать ей того «нормального» парня, которого она хотела. Того, кто радуется победам на публике, ходит на вечеринки и излучает беззаботное счастье. Я был сломанным механизмом, который работал только на льду и молчал вне его.— Так что нам делать? — спросила она. Вопрос висел в воздухе.
Я посмотрел на свой бокал, на огни города.— Не знаю. Но… давай хотя бы не будем делать друг другу ещё больнее. Просто… остановимся. Передохнём.
На другом конце провода повисла тишина. Потом она вздохнула. Этот вздох был красноречивее любых слов. В нём была усталость от битвы, в которой не было победителей.— Ладно, — сказала она. — Передохнём. Я… заеду завтра забрать пару вещей.— Хорошо. Я буду.
Мы повесили трубки. Не было примирительных слов, обещаний. Было перемирие, основанное на взаимном истощении. На понимании, что продолжать воевать — значит уничтожить друг друга окончательно. Возможно, это и был наш единственный шанс — не на любовь, а на какое-то подобие мирного сосуществования. На бережное отдаление вместо болезненного разрыва.
Я допил виски. Тишина в квартире теперь не давила, а просто была. Как фон. Как данность.
В голове, как назойливая мушка, пролетела мысль: а что сейчас делает Тим? Пишет ли он той девушке? Готовится ли к открытию своего магазина? У него была своя, простая и понятная жизнь, в которой всё шло своим чередом.
А у меня был только этот хрупкий, хрустальный мир перемирия и холодная, пустая квартира, в которой даже эхо не задерживалось. Но сегодня и этого было достаточно. Достаточно, чтобы просто выдохнуть. И на время забыть о том, что где-то там есть девушка с русыми волосами, которая видела меня на дне, и которая теперь, возможно, слушает тихий голос моего партнёра по команде.
* * *
Утро на домашнем льду после выезда всегда особенное. Здесь свой запах, свой свет, свои шумы. Тренер гонял нас на выносливость, отрабатывали комбинации в большинстве. Тело работало на автомате, но мозг, очищенный перемирием с Джулией, был непривычно ясен.