Когда мы вышли на разминку перед трибунами, уже наполнявшимися народом, я поймала себя на том, что не ищу глазами Тима или кого-то из команды. Сегодня они были не целью, а частью шоу. Важной, ключевой, но частью. Моей задачей было задать тон. Не дисциплины, а абсолютного, наглого превосходства.
И вот свет погас. Гул толпы нарастал, нетерпеливый, жаждущий крови. Но не нашей. Их. Они пришли увидеть казнь. И мы не стали их разочаровывать.
Первая нота ударила не в уши, а в солнечное сплетение. Это был не звук — это был удар тока. Чёткий, бескомпромиссный бит, за которым тотчас вцепился жирный, похабный басовый рифф Джеймса. Свет не заливал сцену — он дробил её на мириады ослепительных вспышек, ловил наши силуэты в стробоскопах, превращал в дергающиеся, неистовые тени.
Я схватила микрофон, и первая фраза вырвалась не пением, а выкриком гладиатора, выходящего на арену не ради жизни, а ради славы:«I don't have fear, I will survive»
И понеслось. Мы не стояли на месте. Джеймс метался по сцене, выдёргивая из баса не мелодии, а плевки чистого адреналина. Мэттью не бил по барабанам — он их разрывал, его фигура за установкой была одним сплошным, бешеным движением, лицо искажено гримасой не усилия, а неистового кайфа.
А я… Я не пела. Я вещала. Я провоцировала. Я растягивала слова, играла с толпой, заставляла её выкрикивать ответные реплики. Мой голос ломался на хрип, но это был не срыв — это была нарочитая, победная хрипота. Мы не исполняли песню. Мы проживали её, как последнюю вечеринку в своей жизни, с той только разницей, что завтра для нас всё только начиналось.
И когда пришло время припева, я сорвалась с места, подбежала к самому краю сцены, и крикнула в лицо ревущей арене, в лицо, как я знала, телекамерам, в лицо той самой раздевалке «Акул», откуда, наверное, доносился этот звук:
«I have no fear for nobody»
Трибуны взорвались в унисон. Это был уже не гул поддержки. Это был рёв одобрения, рёв соучастников. Они ловили нашу энергию, эту наглую, беспардонную уверенность, и вторили ей своими голосами. В этот момент я увидела, как на лёд высыпают наши. Не строем. Не с суровыми лицами. Они выкатывались под этот дикий, карнавальный грохот, и некоторые из них — Келлер, Дерек — покачивали головами в такт, ухмылялись. Они не готовились к бою. Они готовились к празднику. Их уже зарядили. Не яростью, а кайфом.
Последний аккорд прозвучал как хлопок хлыста. Свет вырубился. На секунду воцарилась оглушительная тишина, и тут же её разорвал рёв, в котором уже не было ничего, кроме ликования. Мы стояли, задыхаясь, в поту, и я ловила взгляд Джеймса — в его глазах было дикое, мальчишеское веселье. Мы сделали это. Мы не просто выступили. Мы взорвали арену. Мы установили новые правила: сегодня не будет страха, напряжения, борьбы на износ. Сегодня будет одно — наше абсолютное, демонстративное, танцевальное превосходство.
Спускаясь за кулисы, я услышала, как диктор объявляет составы. Его голос казался тихим, бубнящим после нашего урагана. Я знала, что игра начнётся через минуты. Но я также знала, что главная битва уже выиграна. Мы поселили в головы «Акул» не сомнение, а нечто худшее — понимание, что их противникам сегодня всё равно. Что их отчаяние, их ярость — всего лишь фон для нашей вечеринки.