Вечером дома Ана молча наблюдала, как я раскладываю снаряжение для завтрашней игры — ритуал, помогающий упорядочить мысли. Она понимала это без слов.— Завтра вам нужна будет не стена, — наконец сказала она, облокотившись на дверной косяк. — Стена уже есть. Она в вас. Завтра нужен будет механик. Холодный, безжалостный, который доведёт работу до конца. Не геройство. Техническое закрытие.
Она была права, как всегда. Завтра не нужно было никого поражать или подавлять. Нужно было методично, хладнокровно выполнить работу. Зафиксировать преимущество. Забить необходимые голы. Защитить свой нуль. Поставить точку.
— У вас уже есть для этого… саундтрек? — спросил я, натягивая чехол на клюшку.Уголки её губ дрогнули в намёке на улыбку.— Есть. Но он не для шоу. Он для тебя. Для всех вас. Чтобы напомнить: вы уже всё доказали. Осталось только нажать на курок.
Я кивнул. В её словах не было пафоса. Была простая, неопровержимая логика.
Ложась спать, я не прогонял в голове тактические схемы. Я думал о движении. О плавном, энергоэффективном катании. О коротком, хлёстком кистевом броске. О чётком движении клюшкой при отборе. Завтрашняя игра должна была стать апофеозом нашего стиля — не яркого, а смертельно эффективного. Не «войны», а её бесстрастного, техничного завершения.
Последней мыслью перед сном было лицо капитана «Акул» после третьего гола вчера — не злое, а пустое. Потерянное. В нём не осталось веры. И наша задача завтра была проста: не дать этой вере даже тени шанса на возрождение. Просто сделать свою работу.
С холодным спокойствием в груди я погрузился в сон. Завтра предстояло не сражаться. Завтра предстояло закрывать. И мы были к этому готовы.
Глава 71. Ана
Тишина после «I Am» была не просто паузой. Она была глубоким, ледяным колодцем, куда упал и разбился весь шум войны. Но мы-то знали: завтрашняя игра — не продолжение войны. Это — казнь. Приведение приговора в исполнение. И для этого нужен был не щит, не стена, а нечто иное. Холодная, почти циничная уверенность палача. Тот, кто не боится, потому что исход предрешён. Тот, кто смотрит в глаза обречённому без тени сомнения.
Идея пришла, когда я в сотый раз прокручивала в голове тот самый трек — «FEAR FOR NOBODY». В нём не было ярости «Ready for War» и не было мистической неподвижности «I Am». В нём была дерзкая, наглая, танцевальная неуязвимость. Плевок в лицо опасности под оглушительный бит и грязный бас. Это было то, что нужно. Не гимн победителей, а саундтрек к их финальной, беспомощной агонии. Наш танец на их костях.
Джеймс усмехнулся, когда я сказала название.— Отличный выбор. После того, как мы их заморозили, пора и разморозить. Жарким, презрительным огнём.— Не огнём, — поправила я, включая синтезатор. — Ослепительным, наглым светом софитов. Мы не будем их ненавидеть завтра. Мы будем их игнорировать. Стирать с поля своим кайфом, своей уверенностью. Как они.
Я вывела на первый план не мелодию, а ритм — чёткий, бескомпромиссный, залихватский бит, который врезался в грудную клетку и заставлял тело двигаться вопреки воле. Пульс не войны, а победной вечеринки, которая уже началась, даже если жертва ещё не понимает, что мёртва.